Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 81 – Елизавета Соболянская

Пришлось срочно отводить глаза снова, и тут я наткнулась на мадемуазель Сен-Дени! Ох, какие раздражение и предвкушение были написаны на ее лице! Впрочем, перехватив мой взгляд, она тотчас потупилась и вернулась к работе. К моему удивлению, возле этюдника француженки не встал ни один мужчина!

Я даже покрутила головой и увидела, что двое стоят возле мадемуазель, которая не могла говорить, еще двое возле той, что смотрела в свой рисунок одним глазом, а второй прижмуривала, чтобы косоглазие не мешало ей проводить точные линии. Еще кто-то пытался заглянуть в мой набросок, но Неклюдов отогнал храбреца одним взглядом.

В общем, странно, что при некотором даже избытке мужчин к мадемуазель Сен-Дени никто не подошел, или господа офицеры опасаются связываться с прихлебательницей мадам Воронцовой? Так вторая барышня из ее “свиты” сидит за этюдником и мило болтает с юным корнетом.

Но думать об этом мне было некогда — настало время сосредоточиться на своей работе. Я посмотрела на кремовый шершавый лист, на скромный выбор красок — натуральные красители разнообразием цветов не баловали, а после подняла взор на пейзаж.

Видов в Павловском парке хватало. Можно было изобразить, к примеру, руины среди зелени — особого мастерства груда белых мраморных кубиков и пара капителей от колонн не требовали. Можно было нарисовать пейзаж с извилистой речкой, которая тут протекает — тоже довольно просто, и даже моих собственных навыков рисования на такой примитив хватит. Еще можно было изобразить что-то “девичье” — букет цветов с бабочкой или стрекозой, ветки деревьев над водой, капли земляники у старого мшистого пня или еще что-то такое же условно-романтичное и безопасное. Но… мне хотелось другого.

Почему-то присутствие Неклюдова будило внутри что-то древнее, мрачное, а еще желание доказать кому-то, что мадемуазель Морли не провинциальная простушка, не институтка, только что выпущенная из стен благотворительного заведения, а живой человек со своими чувствами и мыслями.

Поэтому я решительно взялась за карандаш. Набросок получился в духе Билибина — мои эмоции, техника Кристианы и немного настроения от Неклюдова.

В легких линиях проглядывала угрюмая еловая чаща, на переднем плане возвышался каменный столб с мрачным вороном на нем, а за спиной ворона — не то языческое капище, не то просто груда камней, расцвеченных ветками облетевшей рябины.

Я, не замечая ничего вокруг, смочила лист чистой водой и взялась за акварель. Тяжелое свинцовое небо, наполненное скорым дождем, цеплялось за темные макушки елей. Широкие еловые лапы, словно юбки в хороводе, обнимали серые камни. Алые ягоды на тонких красноватых ветках казались брызгами крови, и ворон стал не просто птицей — тайным стражем неведомых в человеческом мире троп.

Когда я положила последний мазок и чуть отстранилась, чтобы проверить — не нужно ли добавить еще полоску туши или лиловый блик на оперение стража, над ухом раздалось:

— Вы удивительно тонко чувствуете природу, мадемуазель Морли!

Я вздрогнула, выныривая из транса, в который погрузилась, работая над картиной.

Вокруг царил теплый летний день, меня же бросило в дрожь, словно я долго блуждала в прохладе темного леса и только-только вышла на солнце.

Девушки вокруг прилежно работали над своими эскизами, но уже поглядывали на спустившееся к горизонту солнце и деликатно спрашивали кавалеров: не было ли удара в гонг, означающего обед? Хочется уйти в тень и сделать передышку!