Книга Золотое проклятье, страница 13 – Мэри Уэбб

Пастор вышел вперед и поднял кружку:

— За упокоение усопшего.

И все стали по очереди подходить и пить за здравие отцовской души.

В ногах гроба стояла наша мерная оловянная стопка с вином, и рядом лежала корка хлеба, но ни к тому ни к другому никто не притронулся.

Потом вперед выступил пономарь Секстон.

— Есть ли здесь грехоед для покойного? – спросил он.

— Ах, нет! Увы мне, увы! – вскрикнула мама. – Нет грехоеда для несчастного Сарна! Гедеон воспротивился.

Надо объяснить, что в то время в наших краях еще сохранялся обычай по смерти родственника нанимать за небольшую мзду какого-нибудь бедняка, с тем чтобы он взял хлеб и вино, протянутые ему через гроб, и, вкусив их, произнес:

Дабы ты упокоился с миром, добрый человек, и не блуждал по полям и проселкам, я сей же час отдаю в заклад свою душу.

После этих слов он с видом торжественным и печальным возвращался на свое место. Как говорил мой дед, раньше грехоедами обычно становились ведуны или духоловы, для которых настали не лучшие дни. Или последние бедняки, которые в прошлом чем-то запятнали себя, и потому люди не желали с ними знаться и дел никаких не имели, так что нередко хлеб и вино, поданные через гроб, были их единственной пищей. В нашу бытность в Сарне таких уже не осталось, все повымерли, и, чтобы найти подходящего человека, надо было ехать к горам. Путь к нам оттуда был неблизкий, и редкие нищеброды заламывали за свою услугу высокую цену. Дармовые грехоеды перевелись. И Гедеон объявил:

— Лишняя трата денег. Зачем это нужно?

Но мама всю ночь убивалась и плакала. И когда пономарь Секстон возгласил: «Есть грехоед для покойного?» – она снова ударилась в слезы, потому что отец умер во гневе, не покаявшись, и умер к тому же в сапогах, а это очень-очень дурная примета. Она считала, что грехоед ему необходим, и никакие уговоры не помогали.

И тут случилось невероятное, отчего все онемели.

Гедеон подошел к гробу и заявил:

— Да, есть у него грехоед.

— Кто же это? Я никого не вижу, – сказал Секстон.

— Я буду его грехоедом.

Он поднял стопку, до краев заполненную темнотой, и взглянул на маму.

— Ты передашь мне ферму и все хозяйство, мама, если я буду грехоедом?

— Нет, не надо! Грехоеды – проклятые люди!

— Что за беда выпить глоток твоего вина и заесть его коркой твоего хлеба? Но если тебе все равно, так и скажи. Тогда он сам ответит за свои грехи.

— Нет-нет! Избавь его, Гедеон! Пусть обретет покой, несчастный он человек! Ты молод, полон жизни, а он уже холодный и беспомощный, во власти Сатаны. Он ушел от нас со всеми своими грехами, да еще в сапогах! Раз больше помочь некому, пусть хоть собственный сын сжалится над ним.

— И ты отдашь мне ферму, мама?

— Да! Да, сынок! Что мне ферма? Забирай все себе, на здоровье!

Тогда Гедеон выпил залпом вино и съел корку хлеба. В полной тишине слышно было, как он жует и глотает.

Он положил руку на гроб, распрямился – высокий в своей высокой черной шляпе, с бледным и словно бы светящимся в потемках лицом – и произнес:

— Упокойся с миром, добрый человек. Не блуждай по нашим лугам и проселкам. И дабы обрел ты покой, отдаю в заклад свою душу. Аминь.

Все разом вздохнули – как будто ветер пробежал по сухим колоскам лисохвоста. Даже волы за воротами и те, кажется, вздохнули, жуя свою жвачку.