Книга Золотое проклятье, страница 136 – Мэри Уэбб

— Есть еще мисс Дорабелла. Красавица к тебе неравнодушна. Приударь за ней, и она спасет тебя от Тивви, с ее-то деньгами!

— Дорабелла чернявая. А мне нравятся светлые. Маленькие. С голубыми глазами. Мед с молоком – вот какую мне надо.

— Ну не знаю. Думай тогда обо мне. Мог бы хоть изредка посидеть, поговорить со мной.

— Ты скоро уйдешь от меня.

— Не раньше, чем ты образумишься, брат, приведешь свои мысли в порядок. Я еще побуду здесь, если ты возьмешь себя в руки и перестанешь думать о прошлом.

Но мои увещевания пропали втуне. Через несколько дней он прибежал ко мне со словами:

— Она снова взялась за свое.

— Снова пашет?

— Да. И ячменное поле теперь все голое.

— Это потому что семена были негодные, Гедеон, вот и не взошли, – успокоила я его. – Своих-то семян у нас не осталось, пришлось покупать.

Но на сердце у меня кошки скребли: я уже не знала, чего от него ждать. Мне даже хотелось, чтобы Тивви пришла!

Скоро его видения стали обычным делом.

— Сегодня она опять была здесь, бродила по лесу, – сообщал он или, глядя на озеро, говорил мне: – Смотри, вон она, подбирается к молу! Видишь? Теперь поднялась по ступеням, и с нее стекает вода… Ну, видишь? Поздно – исчезла.

Однажды Гедеон рассказал, что Джансис будто бы сидела в лодке и манила его к себе. Он всегда видел ее только за стенами дома, поэтому дом служил ему убежищем, и в приступе страха он мчался домой отдышаться и опомниться. Я была рада, что в доме он ничего странного не видел. И нигде ничего странного не слышал. Казалось, в ту минуту, когда Гедеон увидел Джансис в воде, в нем все перевернулось и он потерял власть над своим зрением, но не слухом. Так продолжалось до августа, до начала жатвы, а потом он пришел как-то раз и сказал, что над озером слышен голос – она там поет про зеленую тропинку.

— Даже здесь слыхать! – Гедеон поежился, и я закрыла окно со словами:

— Возьми клок шерсти и заткни уши.

Жалко смотреть, когда здоровый мужик весь дрожит от белого проблеска в изгороди или случайного эха над водой. Он послушался, заткнул уши, и первую половину августа мы провели более-менее спокойно. В вечер накануне сарнмирской ярмарки (на берегу многие уже ставили свои лотки) мы рано сели ужинать, потому что днем получили письмо от мисс Дорабеллы с новостями о Бегилди. Я развернула письмо и прочла его Гедеону – по такому случаю он вынул затычки из ушей. Бегилди сравнительно легко отделался, поскольку суд принял во внимание его оскорбленное отцовское чувство.

— Проклятье! – вскричал Гедеон.

Ненависть вспыхнула в нем с новой силой, и я понадеялась, что, может быть, гнев излечит его от кошмаров. Но через несколько минут он снова погрузился в уныние и сообщил, что видел маму в дубовом лесу, где паслись наши свиньи.

— Опомнись, бог с тобой, – ответила я, – это же Полли, дочь мельника! Ты обознался. Просто девочка ростом теперь с нашу маму, та ведь была очень маленькая.

— Нет, не обознался, я видел мать. Они преследуют меня, Пру.

— Полно, полно! – сказала я и погладила его по плечу, как ребенка: когда Гедеон вот так жаловался, он и впрямь был похож на бедного, испуганного малыша, который боится темноты. – Успокойся, все будет хорошо. Тебе нужно только собраться с духом и не думать об этом. Помнишь, ты любил играть в конкеры? Вот возьми и сыграй в конкеры со своими мыслями.