Книга Золотое проклятье, страница 20 – Мэри Уэбб

Я послушалась Гедеона и, пока он косил, подоила коров, поднялась в свою комнату и надела черное платье и чепец. Я не носила чепца, когда работала, только когда стирала, и меня, наверно, считали язычницей: ходит с непокрытой головой, да еще и босая, в лучшем случае сунет ноги в деревянные башмаки. Гедеон умел вырезать такие башмаки, у него хорошо получалось. Для моей грязной работы обувка в самый раз. Не в туфельках же чистить хлев и не в юбке до пят! Вот я и сшила себе из мешковины простое прямое платье – короткое, до колен. Меня звали сарнской дурындой, я знаю. Но теперь я не слишком огорчалась, памятуя о будущем прекрасном доме в Лаллингфорде, и нарядных цветных платьях, и занавесках из канифаса, и посуде из тонкого фарфора.

Я очень гордилась своим черным платьем из домотканого полотна и новым чепцом, отделанным узкими валиками из шелка-сарсенета по последней моде. Поэтому я решила завить локоны – по одному на висках и два сзади, чтобы ниспадали до талии вдоль спины.

Приятно было думать о том, как меня вылечат и я стану красавицей, точно фея из сказки. Я думала об этом все время, пока доила коров, и убиралась в свинарнике, и драила каменные плитки на кухне.

Мама в недоумении посмотрела на меня, услыхав, что я иду в Плаш, – сама она была вся в тоске и печали, целиком под сенью недавней смерти. Она так привыкла угождать гневливому мужу, что теперь не знала, куда себя деть; это чем-то похоже на ту минуту, когда второй чулок из пары довязан. Вот она притихла у печки, и до тебя доносится мирное жужжание прялки, будто где-то стрекочет маленький козодой. Потом вдруг бросает прясть – и давай ломать руки (мне на ум всегда приходило сравнение с несчастным кротом, который попался в ловушку и воздевает лапки к Богу) и сетовать:

— В воскресенье была ровно неделя, как он не съел ни кусочка бекона в полдник! И целых две недели, как он обругал мои клецки, и я не виню его, Пру, – скверные клецки, тяжелые, липкие… А в последнюю неделю я дважды переварила яйца, а его новый пыльник, Пру… – Она начала плакать и долго не могла унять слезы. – Я отчего-то все медлила, никак не могла дошить. Так он и не дождался обновки. Услыхал, знать, призывный глас в шуме вязов, бедняжечка, и не хотел больше ждать. А я-то старалась! И все напрасно.

— Нет, мама, ты должна дошить этот пыльник для Гедеона, – сказала я. – Ему будет впору, он вон какой рослый, хоть вширь еще не раздался, как отец, но погоди… Думаю, к его восемнадцатому дню рождения обновка будет ему в самый раз. Лучше поторопись!

— А что, – сказала она, – пожалуй. Твоя правда, дитя. Он взял на себя грех, ему с этим жить до конца своих дней. Да, он получит от меня отцовский пыльник.

Она взяла Гедеонов воскресный сюртук и вынула из комода недошитый пыльник, чтобы сверить размеры.

Я про себя загадала: «Пусть разница будет невелика». Так и оказалось. Мама успокоилась, села за прялку и снова застрекотала, как маленький козодой-полуночник.

Но пока я натягивала митенки, она то и дело поглядывала на меня. Наконец сказала:

— Локоны тебе к лицу, Пру. – И прибавила: – Ты дивно сложена, моя девочка. – Не прошло и минуты, как она поникла над прялкой и завела свою старую жалобную песню: – Разве я виновата, что заяц дорогу перебежал? Чем я виновата?