Книга Золотое проклятье, страница 26 – Мэри Уэбб

Знамя его надо мною – любовь^[16].

Точно такое чувство проникло тем вечером в мою душу. Но если бы вы спросили: «Кого – его? Чье это знамя?» – я не смогла бы ответить. Даже теперь, когда пастор говорит: «То Господь прикоснулся к твоей душе», я не уверена. В том чувстве не было ничего от Церкви – от молитвы и славословия, от греха и раскаяния. Намного больше было от пения птиц и шелеста нарциссов, когда цветы сталкиваются головками на ветру. Оно пришло и ушло, как внезапное дуновение, всколыхнувшее хлебное поле. Удивительно, что это случилось с девушкой, которая целыми днями ходила в дерюге, чистила хлев и жила тяжело, вся в трудах и заботах. Отчего случилось с ней это чудо? А то было поистине чудо, тихое, но великое чудо, и оно изменило всю мою жизнь. Когда я не знала, как мне дальше быть и в чем найти опору, я бежала на чердак за своей ложкой меда в бочке дегтя.

Хотя непередаваемое чувство блаженства повторялось лишь изредка, его сладостный привкус я ощущала на чердаке постоянно. Стоило мне украдкой подняться туда, услышать гудение пчел, вдохнуть древесно-приторный запах хранившихся на чердаке яблок – я тотчас вспоминала о чуде и забывала про все остальное. На чердачной двери имелся большой деревянный засов, и я всегда запиралась изнутри, хотя в том не было никакой нужды: никто не ходил на чердак, кроме странствующего ткача, да Гедеона в разгар урожая яблок, да меня. Никто не додумался бы искать меня там, и чердак стал моим тайным убежищем, моим собственным храмом.

На чердаке скаты крыши доходили до полу, стропила и балки были из дуба, а пол гулял волнами, словно озеро в непогоду. По всему помещению стояли лари с яблоками и грушами – каждый сорт на своем месте. Из яблок у нас были и кислый кодлин, и сладкий золотой пепин, и коричный рассет, и алый креб, и малиновый биффин, и нонпарель, и нарядные королевские, и зеленые запеканки, и грушовка, и красно-полосатое. Груш тоже было много и разных: в старом саду, который переходил от одного поколения семьи к другому, каждое добавляло от себя какие-то новые саженцы. В итоге мы собирали и вустерские груши, и масляные, и жаргонель, и бергамот, и груши сорта «Добрый христианин». По завершении сбора плодов чердак сиял всеми оттенками красного и золотого, точно церковное окно. И стоило мне подумать о разноцветье спелых плодов, ко мне возвращалось ощущение чуда, даже если в ту минуту рядом не было ни яблок, ни груш, ведь всякий цвет испокон веков обручен со своим запахом. И я вспоминала, как каждая румяная щечка улыбалась бедной Пру Сарн, которая сидела между ткацким станком и чердачным окном, одна-одинешенька. Я нашла старый ларь, отданный на милость мышей, хорошенько отдраила его, приделала запор и стала держать там чернила и перья, свои записи и нашу семейную Библию – мама сказала, что я могу взять книгу себе, все равно им с Гедеоном не прочесть в ней ни слова.

Однажды вечером, в октябре, я сидела на чердаке и выводила буквы при свете камышовой свечки. Луна торчала в моем оконце, как пришпиленная. Яблоки теснились вдоль стен, словно люди на ярмарке, которым обещали показать нечто дотоле невиданное. И я представила, что яблоки говорят друг другу: «Тише, тише! Да не толкайтесь вы, стойте спокойно!»

Я стала думать о том, каким образом мое чердачное блаженство связано с тем, что я от рождения проклята. Ведь если бы не заячья губа и не желание укрыться от всех в одиночестве моей души, ничего подобного со мной не случилось бы. И яблоки понапрасну ждали бы чуда: я никогда не узнала бы благодатной изнанки тишины.