Книга Наследие графского рода, страница 73 – Таисия Тишь

Очистка заняла больше двух часов. Когда вода в конечном итоге начала светлеть, Юра выпрямился, вытер лоб рукавом гимнастёрки. Взглянул на солнце, низко стоявшее над лесом.

— Готово, — сказал он. — Теперь поговорим. Сначала узнать, куда идти.

Мужчина даже не оглянулся на дома, видневшиеся в отдалении. Вместо этого он направился к той самой старухе-наблюдательнице, которая всё это время смотрела за их работой.

— Бабушка, вечер добрый. Не подскажете, где здесь Кузьмичи живут? Помочь вам с чем-нибудь за совет?

Старуха исподлобья посмотрела на него, на Володю, на чистый сруб колодца.

— Сама управлюсь, — буркнула она. — А Кузьмичи… вон, на выносе, крайняя, что к лесу. Трое сыновей. Средний — Гришка, поумнее. Младший — Федька, дурак с кулаками. Старший, Степан, из тех вернулся. Не в себе. Рука не гнётся.

— Понятно. Спасибо за науку, — кивнул Юра и пошёл напрямик через поле к избе Кузьмича.

Двор Кузьмича встретил его воинственно. Федька у поленницы выпрямился.

— Чего надо? Частную собственность нарушаешь!

— Колодец свой почистил, — ответил Юра, останавливаясь у калитки. — Ваших рук дело. Пришёл предупредить.

Из избы вышел Гришка, в глазах был расчёт.

— Предупредить? О чём это? Мы люди мирные. Может, вам ветром надуло? — Он усмехнулся, делая акцент на «ветром». Юра не моргнул.

— Ветер больно умный. Целится в колодцы. Женщин и детей пугает, воду травит. Такой ветер надо укрощать. А то нагонит тучу. С градом из булыжников. Или скорее с искрой.

Федька нахмурился, а Гришка сладко усмехнулся:

— Ой, страшно. Барчук, что, подраться с честным народом хочешь? А то вы к нам, чай, за тумаками?

Юра дождался, пока ядовитое «чай» повиснет в воздухе. Потом ответил, тихо и чётко:

— Чай, сухой закон не отменяли. Значит, и новую власть чти.

Гришку будто обухом ударили. Юра продолжил, наступая:

— В сельсовет напишу. Про вредительство на моём участке. И про самогонный заводик. Бутыль по три целковых, «чай», это спекуляция. Свидетель есть. Написал, отправил. И забыл. А тебе, Гришка, с этой бумагой жить. Объясняйся. И обыск, браток, никто не отменял.

Он сделал паузу, давая тому прочувствовать бездну, и добавил последний гвоздь:

— А там, глядишь, и в Сибирь дорога выгорит. Кислоту мешать, а не бутылки гнать. Твоей смекалки хватит месяца на два.

Гришка задумался, в то время как прозвучал обманчиво-вкрадчивый голос Феди:

— Так ежели не токмо тумаками? — буром попёр он, вставая с крыльца. — Бумажки твои тут не катят! Нас трое, а ты один! Можешь и не выйти отсюда!

В этот миг в глазах Юры что-то изменилось. Пропала холодная расчётливость, вспыхнула и погасла темнота, отдающая стальным блеском и короткими, яркими вспышками, точь-в-точь как вспышки разрывов в ночном бою. Глаза распахнулись:

— Кто сказал — один? — Его голос стал абсолютно плоским, безжизненным. — «Барчуков» теперь здесь много. Рискни. Попробуй. Тронь меня и узнаёшь, сколько нас. И тогда точно пойдёшь в концлагерь этапом.

Инстинкт Юры уже был готов отработать резким движением к оружию и поражению. Федька прищурился и, показалось, собирался броситься. В этот миг на скрипучем крыльце появился Степан. Он стоял, пошатываясь, одной здоровой рукой держась за косяк. Его мутные глаза быстро скользнули по лицу Юры, по этому взгляду на братьев, взгляду, которым командир смотрит на врага перед боем — врага слабее — и видит его гибель, и тут же перешёл на Федьку.