Книга Наследие графского рода, страница 90 – Таисия Тишь

А в ушах, поверх глухого, мерного гула, под который приближались сапоги неизвестных из сна, теперь отчётливо, наяву, звучали шаги, другие, быстрые, лёгкие, босые. Топ-топ-топ-топ. Шаги того, кто «слышит». Кто приносит воду. Кто спрашивает «почему?»

Юра сидел неподвижно, и в нём, сквозь усталость и отголоски кошмара, медленно прорастала новая, простая мысль. Паша хороший. Такой же, как та девочка Настя, которая «смотрит правильно». Он думает правильно. Спрашивает честно. Переживает, не дорого ли. В нём нет той кривой лжи, того расчёта, той самооправдывающейся жестокости, что калечила взрослых вокруг. Да и дети бывают злы. А он — вот такой. Выросший в бедности и страхе, видевший, как пускают на мясо козу, — и всё равно сумевший сохранить вот эту внутреннюю прямоту.

То было странно: в Пашином сосредоточенном лице, так похожем на отца, проскальзывало что-то совсем иное, что-то детское и неизмеримо взрослое одновременно, что-то знакомое и то, что невозможно постичь и принять как данность, простейшее и многослойное, неуловимое и очевидное. В нём не было фальши. В нём не было детской наивности, оттого его лицо чаще казалось смурным или закрытым. Но было в Павле что-то незнакомое, свойственное только ему. «Седьмой год от роду, — подумал Юра, — а взгляд понимал больше, чем многие люди старше самого меня». И казалось, что даже он сам, может оказаться, знает меньше своего младшего брата.

Чувство далось с трудом, его было тяжело признать и как-то переварить. Эта маленькая копия отца смотрела на него странно… как отражение в кривом зеркале. Он видел в ней что-то похожее на отца, что-то на себя и что-то на Мари. Но Юра точно понял простую вещь: Паша — всё равно маленький. Он чистый и всё ещё честный с собой, с близкими. Честность эта горькая, но она не из книжки, а из тишины, из наблюдений, из умения отличать доброе от недоброго. И эта честность оказалась сильнее страха, сильнее кошмара. И с этим пониманием невозможно было бороться, его невозможно было оспорить, да и не хотелось. Главное — не загубить и не сломать.

И эти живые, настоящие шаги хорошего и честного мальчика звучали теперь громче. Не заглушая прошлого, но вставая с ним рядом. Как противопоставление, как залог, как обещание утра, в котором есть место не только выживанию, но и вот такой простой, ясной, детской правде.

В ординаторской было тихо, за дверью не было слышно ни шагов, ни разговоров. Володя снял пальто и опустился в кресло, кинув папку на стол.

Он вернулся с Гороховой без Сергея, зато с документами по домам на Песчаном и окончательным пониманием, что в собственном доме у него теперь оставалась только одна комната на втором этаже. Всё остальное уходило под уплотнение, лавки и конторы. О прежнем доходе с дома можно было забыть. Берг провернул дело быстро, по-деловому, не оставив ему почти ничего, кроме пяти дней на сборы и перенос самых ценных вещей. Из них трое суток Володя должен был провести в больнице.

На Гороховой он велел передать Сергею, чтобы тот связался с ним сразу, как только сможет. Оставалась слабая надежда, что с домом Безруковых дело обстоит иначе и там удастся удержать хоть какой-то доход, но именно это и тревожило сильнее всего. Если бумаги ещё не доведены до конца, значит, удар только готовится.