Книга Наследие графского рода, страница 96 – Таисия Тишь

— Похоже на то, — согласилась Оля. — Но у нас есть одно преимущество. Мы знаем, как работать с безнадёжными случаями.

Она допила чай.

— Сейчас главную роль в этой истории играет мой друг, который вернулся. — Володя снова взял слово. — Он искал её восемь лет. А нашёл женщину, которую сломали так, что осколки вросли в душу и стали новой, колючей формой жизни. И теперь он пытается своей искалеченной душой прикрыть их с сыном. Зная, что любое его неверное движение может всё взорвать. Абсурдная задача. Как просить сапёра с трясущимися руками разминировать детскую колыбель.

— Он рассказал мне, как было с деревенскими, — продолжил Володя, и его голос стал ниже, отстранённее, будто он цитировал протокол. — Местные отбросы попытались вломиться в дом к сестре. И у него… всё внутри вдруг собралось в старый, знакомый кулак. Он говорит: «Володь, я же его не тронул. Я остановился». Но в его глазах было не облегчение. Ужас. Не оттого, что мог сделать, а от того, как легко это могло случиться. Как будто в нём живёт чужая, отлаженная машина, и он из последних сил держит её за рычаг. Его главный страх не в том, что он мог убить человека. Его страх в том, что он чуть не стал для них монстром, чуть не отнял у них то немногое, что у них есть, иллюзию, что рядом с ним они в безопасности.

Оля медленно выдохнула, слушая. Её лицо было маской профессионального внимания.

— Вот диагноз, — заключил Володя. — Война привила ему своеобразную гангрену души, принятие насилия как инструмента. А теперь он пытается ампутировать эту гангрену сам, без наркоза. Чтобы иметь право просто стоять на пороге избы. Чтобы его не боялись. Он измеряет свой прогресс не в сантиметрах, а во взглядах. Не отшатнулась ли она? Не съёжился ли мальчик?

Оля не двигалась секунду, затем сказала тихо, но каждый звук был отчеканен, как медицинское предписание:

— Он не ампутирует. Он проводит дебридемент: вычищает мёртвое, некротическое, миллиметр за миллиметром, по живому, чтобы попытаться спасти то, что ещё можно. Это в тысячу раз больнее и опаснее. И то, что его анестетиком является страх или боль за них… Это чудовищно, но это единственно возможный для него путь.

Володя смотрел на неё, и в его усталых глазах вспыхнуло что-то вроде горького облегчения. Она не давала утешения. Она ставила диагноз. И в этом диагнозе было уважение.

— Значит, мы с вами теперь дежурные хирурги на этой операции. Следим, чтобы анестетик не кончился.

— Наблюдатели с биноклем и аптечкой, — поправила Оля. — Чтобы вовремя крикнуть «ложись».

Она вернула разговор к сути:

— Так кто же тот человек с обидой, который хочет ребёнка?

Володя рассказал. Про Елизавету, сестру отца мальчика. Как её брат когда-то отнял у неё собственного сына. Как теперь она, озлобленная и богатая, хочет посмертно отомстить, забрав у брата сына, Павла.

— Сестра не может противостоять этому одна.

— Это юридическая война, — сказала Оля. Её взгляд стал ещё более сосредоточенным, практичным. — И она всегда грязная. Какие главные риски вы видите? Для ребёнка в первую очередь.

Володя, не задумываясь, перечислил:

— Юридическое изъятие через подкупленную опеку. Давление на мать через её прошлое, чтобы представить её невменяемой или аморальной. Наконец, банальный силовой отъём под любым предлогом: «для проверки», «по сигналу». Они уже пробовали, вчера получили телеграмму из деревни.