Книга Барышня ищет работу, страница 4 – Салма Кальк

Я с трудом разлепляю глаза и пытаюсь сесть на постели, но слабость тут же валит меня обратно. Глаза не открываются.

Я вообще где? Я попала в больницу? Что со мной было-то?

Вспоминай, Оля, вспоминай. Надо будет дать знать тёте Гале, а то она с ума сойдёт… Так, а вещи-то мои где? Сумка ж была, в ней телефон, и кошелёк, и ключи от квартиры. Нет, телефон был в кармане пальто. А где пальто? Забрали в гардероб?

Так, я ходила на собеседования. В одном месте мне не были рады, в другом сказали, что я опоздала. А потом я вышла, и поехала в лифте вниз.

Что? Лифт? Землетрясение в лифте? Я была в лифте во время землетрясения и лифт упал? И я выжила? Мне невероятно повезло?

Сесть не выходит, значит, нужно попробовать что-нибудь попроще. Рука шевелится? Да, вполне. Пальцы шевелятся. Вторая рука — тоже. И ноги. Это значит — что? Переломов нет. Невероятно, но факт, лифт спускался с двенадцатого этажа.

Ладно, на бок получится повернуться? Получается. А на другой? Вроде бы тоже. Поднять голову? Это уже сложнее. А что у нас вообще на голове? Повязка? Хм. Я разбила голову? Неудивительно.

Второй раз глаза открылись проще. Темно, но где-то в стороне слабый свет. Древняя маломощная лампа накаливания, что ли? И с моей кровати совершенно не разглядеть.

Кровать, кстати, жёсткая, матрас тоненький. Нет, у меня и дома не очень, на ортопедический не заработала пока, но от здешнего уже заныла спина. Подушка с перьями, перья колются. Одеяло тоненькое, и простыня какая-то грубая. А что на мне надето?

Тьфу ты, рубаха какая-то длинная. Ладно, наверное, так положено, я с детства в больнице не была. Но неужели где-то у нас ещё осталось такое убожество?

— Неужто очнулась? — я и не заметила, как ко мне кто-то подошёл.

Дежурная сестра?

— Здравствуйте. Скажите, я где? В какой больнице? В больнице же, да?

— В ней, родимой. В Иннокентьевской, железнодорожной. До городской-то побоялись везти, думали — ты плоха совсем, девонька, а оказалось — ничего. Слава богу, крепкая, и Василию Васильичу спасибо, что тебя подлатал, но это ты потом сама ему скажешь, утром.

— А… который час? — я глянула на свою руку, но часов не было.

— У Николы полночь били не так давно.

Информативненько.

— А воды… можно мне воды?

Понятно, что все разговоры — утром, с врачом.

— Можно, можно. Принесу тотчас.

— А форточку открыть, хоть немного? Очень душно.

— Тоже за новомодные эти веяния, да? Проветривать и руки мыть каждый раз почём зря? — усмехнулась невидимая мне медсестра.

— Почему же… почем зря? Гигиена…

Кто-то ещё не проникся мытьём рук, да в больнице, да после всех пандемий? Ну-ну.

— Во, то-то и оно. Василию Васильичу завтра про гигиену эту вашу расскажешь, он страсть, как это дело любит, послушает тебя с большим, знаешь, удовольствием. Ладно, всё одно нет больше никого, приоткрою чутка. Только там ветер, на улице-то, открою — враз завоет.

— Да и пусть…

Добрая женщина принесла чашку, помогла мне приподняться и поддержала, пока я выпила всё, что там было. Я краем глаза даже что-то разглядела — серое вроде платье, почему-то в пол, и что-то вроде передника, на голове косынка белая, никакой маски, а сейчас же все медицинские работники ходят в масках? Или нет?

Правда, потом она помогла мне вернуться на подушку, отставила куда-то чашку и пошла открыть форточку, что-то бормоча себе под нос про сильно умных и каких-то там ещё. А мне почему-то стало спокойно — я в больнице, врач будет утром, посплю, станет легче, может, и домой отпустят, сейчас в больнице лишнего дня не держат.