Книга (Не)случайная наследница чайной, страница 65 – ЮЭл

— Чай — это всегда кстати, — она подмигнула. — Но от ответа ты не ушла. Как пойдёте свадебные венки выбирать — зови!

Бедный Генас, как по команде, вдруг стал чрезвычайно заинтересован полкой со специями, делая вид, что ничего не слышит. Я поставила перед госпожой Марлин чашку чая, которую приготовила для себя.

— Я максимум могу выбрать веник для выметания самовлюблённых индюков из моей чайной, — съязвила я, чувствуя, как внутри меня закипает раздражение. — Поверьте, меня куда больше интересуют продажи, чем попытки строить отношения с главным хамом этого города.

— О, дерзость — добрый знак, — довольно кивнула она, словно мои слова её ничуть не задели. — Значит, и он тебе не безразличен. У него внутри столько льда, что без огня не растопить.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь чайной скрипнула, прервав меня. Симар заглянул внутрь, увидел, что сваха Марлин всё ещё здесь, и поспешно ретировался, словно спасаясь от чумы.

Бедный.

— А ведь я его помню, — вдруг произнесла она, словно погрузившись в далёкое прошлое. — Совсем ещё мальчишкой.

— Симара? — уточнила я, немного растерянно.

— Его тоже, но в основном Ноа, — ответила Марлин, и в её голосе прозвучали нотки нежности.

Я замерла, словно меня парализовало. Даже Генас, всегда такой невозмутимый, слегка повернул голову, удивлённый неожиданным откровением.

— Моя сестра, царствие ей светлое, управляла приютом на Верхней насыпи, — продолжила госпожа Марлин, и в её глазах отразились отблески воспоминаний. — Тогда времена были другие. Жёсткие. Голодные. Мы с ней редко виделись, но о своих подопечных она рассказывала много. Особенно — об одном.

Она замолчала на мгновение, словно собираясь с мыслями.

— О мальчике с чёрными, как ночь, глазами и белыми, словно первый снег, волосами. Смышлёный, молчаливый, тихий, как мышь в углу, — она кивнула своим воспоминаниям, и на её лице появилась едва заметная улыбка. — Хрупкий был, как тростинка, один ветер — и шрамы. Но сильным стал не тогда, когда вырос. Нет. Сильным стал, когда начал драться за других. За тех, кто слабее, чем он сам.

В чайной повисла тишина — звенящая и напряжённая, словно натянутая тетива лука. Я боялась нарушить её, боялась прервать этот поток воспоминаний.

— Его не били — он вставал между. Его кормили — он отдавал свою пайку младшим. А потом ввязался в драку с тремя старшими, заступился за девчонку из новеньких — и вот тогда, — она щёлкнула пальцами, — он стал настоящим. Потому что боль себе он перенёс. А боль другим — нет.

Я молча смотрела на неё, и в голове всплывали собственные воспоминания. Дети — самые жестокие существа на свете. Я знала об этом как никто другой. Выросшая в приюте, я не раз сталкивалась с подлостью, двуличием, не сдерживаемой агрессией. И тоже постоянно ввязывалась в драки, чтобы спасти тех, кто слабее. Меня ругали, наказывали, угрожали авторитетом старших педагогов, но я не поддавалась. Именно тогда я поняла: власть, основанная на страхе, — ничто.

— Он хорохорится, — продолжала Марлин мягко, — но в душе этого мужчины не хамство, не жестокость и не злость. Он соткан не из силы, не из славы. А из боли и преданности. Инстинкт защитника всегда был его движущей силой. И именно этот инстинкт доведёт его до беды, Тейя.