Книга Ненужная княгиня 2, страница 116 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

К вечеру в голове изрядно шумело. Я сидела, уронив руки на стол, смотрела на гору исписанной бумаги и думала, не напрасны ли эти мои труды?

Еще день назад я строила планы, мечтала о встрече с любимым, о скромном будущем с ним где-нибудь в дальней губернии. А теперь — нижайше прошу малознакомых людей дать мне рекомендации. И ведь не ради себя. Ради близких Мари, чтобы они из-за меня не стали изгоями.

Вечером тетушка выманила меня из библиотеки, пообещав тройную уху с пирожками. Я вышла и узнала, что за письма взялась не только я — Елизавета Ивановна тоже весь день писала своим подругам, а еще передала записочку матушке и брату с просьбой поддержать меня и попросить рекомендательных писем у кого сумеют.

— Сашенька пообещал даже у цесаревича записку для Синода вымолить. Александр Николаевич, конечно, строг, но вдруг снизойдет? Весомый камушек на весы правосудия.

Я только вздохнула.

Цесаревич и так помог мне, публично осудив Мишеля и заставив его оплатить мой гардероб. На большее я не рассчитывала. Зато своими словами тетя напомнила мне еще одну возможность — написать герцогине Лейхтенбергской. Вряд ли обер-прокурор прислушается к ее мнению, а вот отец-император может смягчиться.

И все же я немного лукавила, убеждая себя, что пекусь исключительно о репутации близких. Было еще кое-что. То, в чем я не хотела себе признаваться, — отношение Станислава. Какими глазами он будет смотреть на меня, если я повинюсь в изменах? Как представит своей семье?

Я потрясла головой, отгоняя эту мысль. Не получит Синод моего покаяния! Буду бороться.

После действительно изумительной ухи с пирожками-расстегаями я вернулась в библиотеку и села за новое письмо.

Дни до заседания Синодальной комиссии тянулись мучительно долго. Просыпаясь, я пила чай, перебирала книги в библиотеке, садилась за клавесин, пыталась гулять в крохотном садике, спрятанном в кольце стен тетушкиного дома.

Но ничего не помогало. Мысли крутились вокруг одного и того же вопроса, застревая, как игла в заевшей пластинке. Поверят ли мне?

Я металась по комнатам, не знала, куда себя деть. Ходила из угла в угол, падала в кресло, вскакивала, снова металась, как загнанный зверь. Даже вышивание, которое всегда успокаивало, валилось из рук — нитки путались, игла впивалась в палец, и я с досадой отбрасывала пяльцы.

Визиты любых благородных особ, кроме членов императорской семьи, были запрещены. Тетушке пришлось отговариваться внезапным ремонтом, чтобы не принимать близких подруг. На деле же ее собственные мужики белили печи, подкрашивали рамы, натирали полы и мебель.

Правда, кое-где все же сменили обивку, занавески и ковры, но все это делалось хитрым образом — новые предметы обстановки покупались в самую парадную гостиную, а то, что там было, переместилось частично в будуар, частично в прихожую.

Каждый день часа в два после полудня Елизавета Ивановна уезжала с визитами и возвращалась только к ужину, с долей раздражения снимая перчатки и бросая их на столик в прихожей. Уже по этому жесту я понимала — ничего хорошего обо мне в гостиных не говорят.

— Мишель не унимается, — призналась она однажды, тяжело опускаясь в кресло.

— Распускает слухи, что в Неаполе у тебя были приступы безумия и слуги могут это подтвердить. Мол, весь дом видел, как ты разнесла спальню перед побегом. И бежала от законного мужа с любовником.