Книга Ненужная княгиня 2, страница 122 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

А еще в свертке была шкатулка. Та самая, что осталась стоять на туалетном столике, когда я впопыхах бежала от мужа.

В тот вечер я думала лишь о том, как спастись от Мишеля. Потому и бросила все, даже драгоценности. К тому же мне пришлось устроить разгром в спальне, но времени не было, я жутко боялась, что Мишель очнется и потребует «продолжения банкета».

Сейчас, глядя на шкатулку, я вспомнила, как смахнула все с туалетного столика — и баночки с притираниями, и флаконы с духами, и даже ее. Вспомнила, как она упала, раскрывшись, и все содержимое, позвякивая и блестя, рассыпалось по ковру.

Дрожащей рукой я откинула крышку.

Внутри, на потертом бархате, лежали знакомые украшения. И тот самый набор аквамаринов, которые Мари привезла в дом мужа в качестве приданого.

Не веря своим глазам, я просто несколько минут сидела, не двигаясь, и смотрела, как свет играет в идеальных гранях кристаллов. Мысли путались, наскaкивая друг на друга. Как? Откуда? У Барятинского внезапно проснулась совесть? Нет, невозможно, он давно ее потерял. Но как еще объяснить это чудо?

Ответ нашелся на дне шкатулки. Небольшая записка, сложенная в несколько раз, без конверта. Я развернула ее, почти не дыша.

«Это все, что пока удалось выкупить у князя. Но я не оставляю надежды. М.»

Коротко. Ни одного лишнего слова — в этом весь Станислав. Но я поднесла бумагу к губам и замерла, чувствуя, как ускоряется пульс.

За спиной прозвучало вежливое покашливание.

Я обернулась. В дверях, придерживая рукой косяк, стояла тетушка. Она смотрела не на меня — на портрет, который я поставила на стол.

— Машенька... — ее голос дрогнул. — Что это?

Она подошла ближе, взяла портрет в руки, поднесла к свету. Я молча смотрела, как она разглядывает его — то хмурясь, то с изумлением вскидывая брови.

— Господи, — восхищенно прошептала Елизавета Ивановна. — Какое сходство... Глаза как живые, волосы — словно сейчас шевельнутся. Это же ты, Машенька?

— Я, — подтвердила я, улыбаясь.

— Такой талант, такое мастерство... Я давно не видела ничего подобного. Смотришь — а лицо на нем будто дышит. Только... тут ты такая взрослая, строгая. А раньше все ресницы опускала, смущалась, — она подняла взгляд на меня. — Кто писал?

Выдержав паузу, я сказала:

— Вы его знаете, тетушка. Это господин Мещерский.

Она замерла с округлившимся в удивлении ртом. И я увидела, как в ее расширившихся глазах медленно переворачивается, складывается и обретает форму внезапное понимание.

— Мещерский, — повторила она недоверчиво.

Я молча кивнула.

Она, помолчав, добавила шепотом:

— Тот самый?

Я снова кивнула.

Охнув, тетушка тяжело осела в кресло. Портрет оказался у нее на коленях. Она снова уставилась на него, провела пальцем по рамке — осторожно, точно боясь испортить.

Я протянула ей шкатулку, которую все еще держала в руках.

— Смотрите, тетушка. Он смог выкупить у Мишеля мои аквамарины, те самые, которые папенька мне в приданое приказал отдать. Не представляю, как это ему удалось.

Елизавета Ивановна всхлипнула. Причем так громко, что я от неожиданности вздрогнула и чуть не выронила шкатулку. Тетушка прижала платок к губам, по ее щеке покатилась слеза.

— Подлец! Ах, каков подлец твой Мишель! — выдала она дрогнувшим голосом, в котором смешались и гнев, и возмущение, и непонятное мне чувство вины. — Узнал, значит, что мы с твоей маменькой подали жалобу, чтобы через суд тебе фамильные драгоценности вернуть. Решил продать, пока постановление не вышло.