Книга Ненужная княгиня 2, страница 127 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

— Я... тоже рада, — прошептала, боясь, что если скажу это громче, то голос выдаст эмоции.

— Вы решили остановиться у тетушки? — спросил он очень тихо.

— Пока — да, — ответила я, понимая, что в материнский дом пока лучше не возвращаться.

Там часто бывают братья и сестра Ольга с мужем и детьми. Чем дальше я от них — тем приличнее и безопаснее для всех!

— Позвольте мне бывать у вас... в приемные дни?

Я выдержала паузу, чтобы вернуть себе самообладание. И на этот раз мой тон был ровным и любезным ровно настолько, насколько позволяли приличия:

— Разумеется.

Помолчала и добавила тише:

— Моя тетушка хочет с вами познакомиться поближе. Не столь... официально. Вы позволите пригласить вас на чай через три дня?

Он чуть улыбнулся краешком рта:

— Для меня будет честью чаепитие в компании ваших близких.

Затем отпустил мои пальцы — медленно, нехотя. Сказал одними глазами, что ждет нашей встречи, и отошел, растворяясь в толпе гостей.

Я тоже заставила себя отвернуться под градом любопытных взглядов. Протянула руку для поцелуя и улыбнулась следующему гостю.

Кто это был? Кажется, дальний родственник тетушки по мужу.

Я кивнула на его приветствие, позволила чмокнуть воздух над моей рукой и тотчас потеряла его из виду в толпе. Потому что принялась высматривать Станислава.

Гостиная гудела, как растревоженный улей. Слева графиня Шереметева, периодически поднося к глазам лорнет, рассматривала молодых мужчин, стоящих у окна, и одновременно рассказывала княгине Долгоруковой о новой болезни своей болонки. Справа старый граф Шереметьев, багровея и наступая на собеседника, как матадор на быка, доказывал, что паровоз — это «чертово колесо», которое ровно через год сгинет с лица земли. Молодой барон Васильев, щеголяя модным галстуком и наглой усмешкой, ссылался на успехи бельгийских железных дорог.

Между тем внесли самовар, сервиз, молниеносно накрыли буфет. Тетушка сама разлила напиток по чашкам, раздавая их «по чину». Слуги скользили по залу с подносами, заставленными бокалами вина, голоса становились громче, смех — ярче, вот уже открыли ломберный стол — вечер набирал обороты. Но кто бы ко мне ни подходил, с кем бы ни приходилось говорить, краешком глаза я все время осторожно следила, где Мещерский стоит, с кем любезничает.

И очень быстро поняла, что весть об отставке и наследстве уже разнеслась по гостиной со скоростью верхового пожара.

Маменьки наточили коготки и мурлыкающими голосами выспрашивали Станислава о его семье, наследстве и перспективах. Редкие девицы брачного возраста, задержавшиеся на лето в столице, старательно улыбались, потупив глазки, и болтали по-французски — ведь именно французский во все времена считался языком любви.

Руки сами собой сжались в кулаки, но сделать я ничего не могла. Слишком много чужих глаз и ушей. Казалось, все эти люди пришли сюда только ради того, чтобы увидеть, как я сделаю нечто из ряда вон выходящее.

Особенно Мэри.

Великая княгиня беседовала с тетушкой, однако время от времени я чувствовала ее взгляд. Короткий, оценивающий — и неожиданно теплый.

— Мари, ты бледна, — сказала Мария Николаевна, обрывая разговор с Елизаветой Ивановной и поворачиваясь ко мне.

Ее голос прозвучал громче, чем требовали приличия — для всех, кто хотел слышать.