Книга Ненужная княгиня 1, страница 124 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Это был конец романтики, которая так и не успела начаться.

Не помню, как мы домчали до порта, как поднялись на корабль, как боцман собирал матросов свистом боцманской дудки, а юнга и пара парней помоложе кинулись в портовые заведения — искать тех, кого отпустили в увольнение. Счёт шёл на минуты, но... мы успели.

Не знаю как, но успели!

Последнего матросика затянули на борт, когда парусник медленно и величаво отчалил от пристани. Датский корабль не успел даже выставить сходни, но парочку прожигающих взглядов оттуда я ощутила.

Ощутила — и очнулась! Вдохнула полной грудью, посмотрела на Груню, на Станислава и прикрыла глаза. Всё. Я на корабле и никуда с него не денусь. Я в руках человека, который видит во мне важного свидетеля и только. Моя судьба сейчас похожа на углую лодку в океане... Прибьёт ли её ветром к тихой гавани или перевернёт и разобьёт о камни? Кто знает?

— Груня, — сказала я, открыв глаза, — проводи меня в каюту. Я хочу отдохнуть.

Служанка с готовностью увела меня в тесную нору, заставленную сундуками и корзинами, да ещё завешанную влажным бельём. Вдохнув, я легла в свежезастеленную кровать и уснула. Не хотела видеть ни море, ни снасти, ни... серые глаза Мещерского. Такие искренние и такие лживые!

Сон оказался беспокойным и поверхностным. Меня будил каждый скрип, каждый оклик на палубе. А когда я окончательно проснулась, в крошечном оконце уже стояла ночь. В каюте, кроме меня, никого не было. Груня, видимо, спала в своём чулане. Станислава тоже не было видно.

Я лежала и слушала. За переборкой гудели мужские голоса, доносился запах махорки и варёной солонины. Корабль нёсся по волнам с такой скоростью, что его корпус вибрировал, а по обшивке с шипением стекала вода.

Это было настоящее бегство. От датчан, от судьбы, от самой себя.

Утро началось с жёсткого пробуждения. Качка, которую я почти перестала замечать, внезапно усилилась. «Сокол» шёл навстречу свежему ветру, и палуба под ногами стала коварной. Подняться с койки оказалось подвигом. Каждое движение требовало невероятных усилий, а мысли путались, будто верёвки.

Груня, бледная как полотно, принесла чай и сухари.

— Княгинюшка, поешьте хоть чуточку, — умоляюще прошептала она, сама едва держась на ногах.

— Не хочу, — буркнула я, отворачиваясь к стене.

Мне было не до еды. И не до скрупулёзного следования роли, которую я играла всё это время.

Я устала притворяться женщиной, которой не являлась. В голове стучала одна мысль: я здесь никто. Просто вещь. Ценная, хрупкая, нужная, но вещь. И везут меня к месту предъявления, как фарфоровую вазу на аукцион.

Но к полудню животный инстинкт взял своё. Голод и жажда оказались сильнее гордыни. Я съела сухарь, выпила остывший чай и заставила себя подняться. Лежать и жалеть себя — роскошь, которую я не могла себе позволить. Если я — инструмент, то стану самым острым и непредсказуемым инструментом в этом ящике.

Я приказала Груне помочь мне одеться — самое простое платье, без излишеств. Волосы убрала в тугой, практичный узел, скрепив его шпильками, повязала поверх платок, накинула шубу и вышла на палубу, где меня тут же едва не сбил с ног порыв ветра.

Погода изменилась. Мы всё ещё находились в южных водах, однако воздух здесь был влажным и солёным, а небо — затянуто низкой свинцово-серой пеленой.