Книга Ненужная княгиня 1, страница 126 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Вершиной моей «социализации» стали вечерние собрания в кают-компании. Я больше не отсиживалась у себя под предлогом усталости. Наоборот, тщательно прихорашивалась, будто это был поход в театр, и брала с собой вышивку — безупречно светский способ занять руки.

Обычно говорили мужчины. Я улыбалась и кивала. Но едва разговор касался искусства или истории — позволяла себе вставить две-три фразы.

Мои комментарии поначалу вызывали у офицеров удивление, а потом — уважительный интерес. Я осторожно, как сапёр, обходила политику и любые намёки на будущее. Держалась безопасных тем: архитектура, кухня, обычаи.

Постепенно жизнь на корабле стала сносной. Капитан кивал мне в знак приветствия, молодые мичманы мило краснели, когда я обращалась к ним с вопросом о погоде или навигации. Вскоре мужчины перестали воспринимать меня как приложение к пану. Теперь они видели во мне даму, с которой можно поговорить.

Я делала это не только от скуки. Мне хотелось освободиться от образа «хрупкой Мари», стать собой, настоящей. Пусть странной и непривычной в этом времени, но такой, какая я есть.

Станислав молча наблюдал за моими метаморфозами. Он всё время был неподалёку и не спускал с меня такого изучающего, тяжёлого взгляда, что порой у меня по спине бежали мурашки.

О чём он думал в такие моменты? Сравнивал нынешнюю Мари с той, которую знал — и чувствовал разочарование, что она так изменилась? Может быть. Однако меня это больше не трогало.

Иногда наши взгляды встречались. В его глазах я читала удивление, недоверие, любопытство. Но мы почти не разговаривали наедине. Наше общение свелось к необходимым формальностям.

— Пани Марцелина, завтра мы должны миновать мыс Матапан.

— Благодарю за информацию, пан Крушинский.

Холодно, вежливо, безупречно.

Но всё менялось ночью, когда мы оба оказывались в крошечном пространстве каюты. Она превратилась в безмолвное поле битвы, в которой я постоянно проигрывала.

Лежа в темноте, я ловила себя на том, что прислушиваюсь к дыханию Станислава, пытаюсь в темноте разглядеть его профиль… И тут же злилась на себя.

А он в это время спал! Глубоко и тихо, как человек с чистой совестью. Или как человек, давно похоронивший свою совесть где-то на службе.

Однажды ночью шторм разыгрался не на шутку. Корабль бросало как щепку, в каюте всё гудело и скрипело. Меня швыряло на койке, и я вцепилась в край, стиснув зубы, чтобы не закричать от страха и беспомощности.

В кромешной тьме я услышала, как Мещерский поднялся. Сначала раздались его шаги, потом — мягкий стук о дерево: он прислонился к переборке рядом с моей койкой.

— Всё в порядке? — его голос прозвучал совсем рядом, низко и глухо, заглушаемый рёвом бури.

— Идеально, — выдавила я, не отпуская доску. — Прекрасная ночь для того, чтобы осознать бренность бытия.

Он не ответил. Но и не ушёл. Так и простоял там, в темноте, молчаливый и невидимый часовой, пока корабль не выровнялся, а я, измученная, не провалилась в забытье.

Когда проснулась утром, его уже не было. Но именно в тот момент я поняла самое страшное.

Сколько бы я ни пыталась отрицать правду, как бы ни отгораживалась от Станислава всеми способами — это не притупляло сердечную боль. Лишь отодвинуло её вглубь, превратило в ноющую тяжесть под рёбрами.

Я смотрела на своего конвоира, кем по сути и был Мещерский, на этого красивого, сильного, целеустремлённого мужчину, и чувствовала глубокую, безнадёжную тоску. Тоску по тому, чего не было и уже не будет. По человеку, который всё ещё был где-то внутри него, но никогда не станет моим.