Книга Ненужная княгиня 1, страница 99 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Наверное, щадили тонкую душевную организацию «пани».

Когда обед подошел к концу, Станислав отодвинул стул.

— Не желаете ли прогуляться по палубе, супруга моя? Все лучше, чем сидеть в тесной каюте.

Здесь я была с ним согласна. Тем более что зимнее солнышко начало припекать, море было спокойным, и я даже скинула плащ.

Но не успела кивнуть, как из каюты выскочила запыхавшаяся Груня.

— Княгинюшка! Парасолю! Парасолю забыли! — она сунула мне в руки изящный шелковый зонт на резной деревянной ручке. — Негоже личико солнцу-то подставлять, а ну как веснушки появятся?

— Веснушки? — хмыкнула я. — Лучше бы лишние носки положили, а веснушки — самое малое из моих бед!

Я хотела уже отослать Груню с ее «парасолей», как вспомнила: для дамы этой эпохи загар неприемлем. На меня будет коситься весь экипаж и Станислав в том числе, если я сейчас откажусь.

Скрепя сердце, открыла зонт и обернулась к Мещерскому. Тот смотрел на меня с выражением странной задумчивости.

— Всеволод?

Он будто очнулся. Извинился и подал мне руку. Но его взгляд, брошенный сначала на зонт, а затем на мое лицо, заставил меня напрячься. В нем был пристальный, изучающий интерес.

Я ощутила тревогу. Мещерский впервые так смотрел на меня. Неужели начал догадываться, что его «Мари» изменилась?

Мы двинулись вдоль палубы неспешным прогулочным шагом. Мещерский молчал, но я чувствовала, что он наблюдает за мной. От этого было не по себе. Хотелось разбить неестественное молчание, завести непринужденный разговор. Однако ничего подходящего в голову не приходило.

А нервозность росла!

Если мужчина молчит — значит думает. Кто знает, до чего он додумается. Мне вот совсем не надо, чтобы он заподозрил, что его Мари совсем не Мари!

— Вы сегодня очень молчаливы, Всеволод, — я постаралась, чтобы голос не выдал эмоций.

— Просто наслаждаюсь вашей компанией, Марцелина. Вам не кажется, что здесь, в море, дышится свободнее, не то что на суше?

Его слова звучали почти интимно.

Я сильнее сжала ручку зонта, но вслух согласилась:

— Здесь и правда дышится легче. Эта соль на губах, крики чаек, синева до самого горизонта... Я бы сказала, море пьянит и пугает одновременно, ведь теперь наша жизнь зависит от его милости.

Слова лились потоком, выдавая мою нервозность. Пришлось отвернуться к борту и сделать вид, что любуюсь волнами.

Мещерский встал рядом и вновь посмотрел на меня.

— Вы всегда любили простор, — усмехнулся, скользя взглядом по моему профилю.

— Помните, как мы скакали по полям под Петербургом, а вы смеялись, что ветер выдует из головы все глупости?

Ледяной холодок прошел по спине. «Поля под Петербургом». Обрывок чужих воспоминаний мелькнул и растворился, оставив смятение.

— Тогда ветер был помягче, — выдала я, молясь, чтобы не ошибиться. — И земля под ногами не ходила ходуном.

Я надеялась, что шутка о качке переведет разговор в более безопасное русло. Но Станислав, похоже, решил вспомнить прошлое.

— Вы и тогда не боялись. Первой пускали лошадь в галоп. Мать ваша меня потом отчитывала… — он оборвал себя, его лицо стало непроницаемым. — Простите. Я забываюсь.

Нет, это было другое. Он меня проверял, точнее — Мари. Хотел знать, остались ли в ней хотя бы тени тех чувств, которые были когда-то.

В нем — остались. Может быть поутихли за время разлуки, притупились, поблекли. Но именно они заставили его спасать меня от пуль раз за разом. И в доме Фикельмонов, и в том злополучном лесу, и во время отплытия.