Книга Маг, разрывающий на куски, страница 110 – Aki

В углу лагеря, у самого заграждения из колючей проволоки, стояла палатка, ничем не отличавшаяся от сотен других. Такая же серая, такая же обшарпанная, с подпалиной на брезенте от случайной искры и прорехой, кое-как замотанной куском старой ткани.

Внутри было темно и тихо.

Девочка спала, свернувшись калачиком на тонком матрасе, брошенном прямо на землю. Поверх нее лежало какое-то тряпье — все, что удалось найти, чтобы согреться в эту промозглую ночь. Ей снилось что-то хорошее: губы ее чуть улыбались во сне, а ресницы подрагивали, будто она видела что-то светлое и радостное.

Она не знала, что улыбается. Не знала, что видит сон.

Она вообще мало что знала в свои шесть лет — только то, что мама ушла и не вернулась, что есть очень хочется всегда, а живот болит почти постоянно, и что мир вокруг стал серым и страшным.

А еще она знала, что теперь она не одна.

Тепло на груди было таким родным, таким уютным, что девочка не хотела открывать глаза. Оно пульсировало, чуть заметно, в такт чему-то живому, и от этого пульса по всему телу разливалось странное, забытое чувство покоя.

Она приоткрыла один глаз.

На ее груди, свернувшись тугим, почти идеальным клубком, лежал ОН.

Золоток.

Девочка мысленно назвала его так еще вчера — за те золотые искры, что слетали с его хвоста, за ту странную, тёплую ягодку, что он вырастил для неё. Имя прилипло само собой, как прилипают прозвища к бездомным щенкам, которых подбираешь на улице.

Сейчас Золоток спал. Его тощее, костлявое тельце размером не превышало двух ладоней, сложенных вместе. Редкая, почти незаметная шёрстка топорщилась в разные стороны, делая его похожим на облезлого, больного котёнка. Длинный хвост обвивал её запястье — не сдавливая, а просто касаясь, будто во сне ища защиты. Сквозь тонкую, полупрозрачную кожу отчетливо проступали очертания позвонков, рёбер, мелких косточек — каждую можно было пересчитать пальцем.

Он был уродлив.

До дрожи, до холода в груди — уродлив.

Но когда он открыл глаза, девочка забыла обо всем на свете.

Они были огромными. Непропорционально, пугающе огромными для такой крошечной мордочки. Черные, без зрачков и белков, они смотрели на нее с такой глубиной, с такой бесконечной, старой печалью, что у девочки перехватило дыхание. Казалось, в этих глазах отразилась вся боль мира — вся, до последней капли. И в то же время в них было и что-то другое…

Любовь.

Чистая, безусловная, безграничная любовь. Такая, какой её когда-то любила мама. Такая, какой уже никто не полюбит с тех пор, как мама ушла.

— Ты не ушёл, — прошептала девочка одними губами, боясь спугнуть это хрупкое, невероятное чудо. — Ты остался.

Золоток моргнул. Медленно, величаво, будто кивая в ответ. Потом чуть шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и ткнулся влажным, тёплым носом в её подбородок.

Девочка зажмурилась от счастья.

А потом она почувствовала запах.

Сладкий. Пряный. Такой знакомый и такой забытый, что у нее защипало в носу и защипало в глазах сразу.

Клубника.

Она открыла глаза и ахнула.

На кончике хвоста Золотка, там, где редкая шерстка переходила в почти голую кожу, набухала ягода. Она росла прямо на глазах — маленькая, круглая, золотисто-красная, с крошечными семечками на боку и листиком, смешно топорщившимся вверх. От неё исходил такой умопомрачительный, густой аромат, что в животе у девочки жалобно заурчало.