Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
«Ребенку, уколовшему палец, больше сочувствия, чем женщине, умирающей от боли в родовых муках. Нигде не встретишь такого глумления над человеческой личностью, как в родильном доме – даже самом лучшем… Муки женщины считают проявлением собственной ее низости. Женщина, решившаяся на подвиг, чтобы создать нового человека, встречает лишь грубость и издевательство. С ней обращаются как со скотом, который сам не знает, почему мычит… Мужья, которые и представления не имеют, через что приходится проходить их женам, не могут относиться к ним с должным уважением…» А дальше последовало слишком подробное и жуткое, чтобы быть выдуманным, описание родильной палаты и самого процесса рождения человека. Такое, что стало темно в глазах… Простое детское «Не может быть!» – преломилось в десятке кривых зеркал подсознания, и стало кристально ясно: именно может. И именно есть. «Когда такое читаешь, хочется умереть, – подумал мальчик. – Неужели моя мама так меня рожала? После такого она ведь должна меня ненавидеть, а она… Она любит больше всего на свете. Как такое возможно?! Но – нет, мы же не варвары – мы люди, нормальные люди! Это ложь, обычная западная ложь про нашу страну… Это все просто пропаганда наших врагов, а Даша попалась, глупенькая…» Но тут он вспомнил, как летом прошлого года ему зашивали в травмпункте рваную рану на голени, полученную на даче во время игры в бадминтон, – оступился, пытаясь достать непокорный волан ракеткой, и неловко упал на торчащий обломок липового сука. Сначала в живое развороченное мясо без разговоров налили спирту – и от боли перед глазами все поплыло; потом долго и тщательно зашивали, не обращая никакого внимания на то, что он извивается, воет и молит о пощаде, обливаясь слезами. «Будешь дергаться – больней сделаю», – пообещал немолодой, с военной выправкой врач. Медсестра, подававшая нитки, шепнула доктору, косясь на полуобморочного пациента: «Может, все-таки обезболить его? Глубокая же рана-то. Он же не женщина, чтоб такое терпеть…» Но тот презрительно скривился: «Да ну, возиться тут с ним еще… Не рассыплется». Андрею казалось, что бо́льших мук, чем он перенес тогда, на свете не бывает, но до сих пор он видел их причину лишь в садизме конкретного человека. Выходило же, что ежедневное мучительство, возведенное в норму, само собой разумеющееся, стало жесткой неоспоримой повседневностью… А если маму спросить? Что она скажет? Рассердится? А вдруг – нет? Вдруг скажет правду – совсем другую, ясную и достоверную! – и он облегченно рассмеется: вот наврали, сволочи диссидентские, о советской медицине! «Семья строится на костях женщины, на кровавых ее слезах. Семья ломает в женщине творца. Нигде не сыщешь семьи, где мужчина, даже самый заурядный, сделал бы для жены то, что женщина, даже самая талантливая, делает для мужа…» Андрей вспомнил своего в целом довольно приличного отца: тот не дрался, не напивался, не сквернословил, зарабатывал достаточно денег и какую-то часть их отдавал матери на хозяйство, никогда не спрашивая, как и на что она их тратит… Но мама тоже получала зарплату – да, значительно меньше, но ее она вкладывала в семью всю до копейки, годами обделяя себя буквально на каждом шагу, даже в мелочах. Отец, не задумываясь, спокойно жил на всем готовом, ни в чем не испытывая нужды, и вся жизнь их семьи, по сути, была игрой в одни ворота, и только мама оставалась всегда проигравшей… «Что бы ни делал мужчина, одолжение с его стороны – всегда великодушие и подвиг. Женщина по природе своей жертвенна – это привычно, это никогда не является ее заслугой…» |