Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
* * * Не так давно ей привалило редкое счастье: удалось устроиться учителем в частную гимназию с уклоном в искусство, и это действительно стало настоящей удачей для человека ее профессии: не собирать, как раньше, огрызки ставок в государственных школах по разным концам города, а преподавать любимый для многих детей предмет заинтересованным ученикам – да еще и вести три раза в неделю кружок живописи по ткани и дереву. Правда, на материнском языке это и называлось быть художником от слова «худо»… Да что там художник! Теперь выходило, что от этого странного, совиным уханьем отдающего слова происходят и все остальные ее ипостаси: матери, дочери, женщины. Войдя в даже летом холодный и темный подъезд старой ободранно-желтой пятиэтажки, где жила и умерла ее мать, она словно ступила во мрак и пустоту. Дальше не было хода – ни в доме, ни в жизни. Она сама не знала, зачем сюда вошла: квартира была пока опечатана полицией. Медленно, ощущая словно по гире на каждой ноге, Стася поднялась на третий этаж по узкой лестнице вдоль стен, окрашенных ядовито-зеленой краской до половины, сверху небрежно побеленных. Постояла перед бедной дверью, затянутой черным дерматином, коснулась пальцем бумажной полоски с печатями (мелькнула быстрая мысль – отковырнуть – и… и что? – ключей-то все равно нет, и когда отдадут – неведомо). Вот они, те самые «ужасные выселки», куда она спровадила маму. Этот запах из-за двери – он кажется или нет? Интересно, соседи его тоже чувствуют? Каково им? О нет, лучше не думать. Надо считать, что примерещилось. Когда дадут разрешение и ключи, она вызовет специальную клининговую службу – ей даже их визитку в полиции успели услужливо подсунуть – вероятно, «свои люди»… Мама, мама… Аромат твоей смерти похож на амбре всей твоей жизни. Нет, нельзя так цинично думать о матери, отец Матвей не одобрил бы: пятая заповедь[39] и все такое… Глупо было прийти, еще глупее – стоять под дверью квартиры, где произошло убийство. Какая тишина… Она уже минут десять здесь торчит – и ни одного человека… В тот день, когда здесь стоял убийца, тоже, наверное, было глухое время летнего дня, потому никто ничего не видел – не слышал. Странный старый дом лет семидесяти уже потихоньку крошится от ветхости – ведь строили не на века, а до близкой победы коммунизма… Тот, кто это сделал, вошел не через главный подъезд со сложным домофоном, а через техническую дверь с другой стороны – там есть еще такой остекленный предбанник, где стоят, прикованные и не прикованные к трубе детские коляски и велосипеды. От этой двери даже ключей не существует, там кодовый замок, который могут открыть только работники коммунальных служб… Ага – и любой желающий: на четырех цифрах кода стерлась краска, а нажимать их нужно одновременно – то есть дверь практически открыта. Так сказал этот чертов Миша… Подумав о нем, Стася передернулась от мерзкого воспоминания и шустро порысила вниз. Михаил – фамилию забыла – оперуполномоченный, расследовавший дело ее матери, встретил Стасю на улице после опознания и грубовато, но очень вовремя поддержал. Констатировал, а не спросил: «Вы, конечно, сегодня ничего не ели», – и без церемоний доставил на своей подозрительно престижной для простого опера иномарке в недорогое, но неожиданно уютное кафе, где оказалось даже настоящее, а не из похожих на стиральный порошок хлопьев картофельное пюре с домашней оранжеватой подливкой и сочной говяжьей котлетой, какие готовили когда-то все бабушки на свете. Стася улыбнулась поданной тарелке и с энтузиазмом принялась за еду – сама удивилась, что могла есть с таким аппетитом после сегодняшних, одно за другим следовавших приключений: хамского допроса с дальнейшим опознанием словно из парафина вылепленного трупа, который неделю назад был ее пусть нелюбимой и не любившей – но мамой. |