Онлайн книга «Олений колодец»
|
Как и прадедушка Василий, Савва прочно сжился со своей пещерой сокровищ, и так же, как тот, лишь смутно представлял себе, кого мог бы допустить в эту глубоко личную «святая святых». Только совершенно родного человека – это он знал точно. Который тоже один – во всех смыслах. И с которым вдвоем они обрели бы подлинную полноту… Но чем дальше, тем нереальней казалась такая встреча. Потому что… Ну кому расскажешь хотя бы про эту молодую пару на фотографии, что висит прямо в центре, – и не зря? На той фотографии, что дед Василий запретил когда-то трогать Савве-дошколенку… Потом-то он рассказал, конечно, – когда внук стал в два раза старше и мог уже почти по-взрослому разделить его давнюю боль. Когда в очередной раз Савва пришел к прадедушке в каморку, чтобы отдохнуть от тягот и ужасов показательной советской школы (в тот день, помнится, четыре с половиной часа после уроков репетировали торжественную пионерскую линейку по случаю 68-летия Октября: многократно выносили знамя дружины, рапортовали вожатым об успехах, декламировали длинные, как поэмы, стихотворения – и все это на фоне того, что в субботу столовая закрылась в час дня, и пообедать никто не успел), старый Василий Барш вдруг сам протянул руку к одному из альбомов, хотя правнук его, уронив за столом подбородок на локти, сосредоточенно разглядывал любимые изящные «штуки», черпая у них, вероятно, благотворную энергию отдохновения. — Помнишь, я когда-то не дал тебе рассмотреть эту фотографию? – спросил прадед, осторожно доставая из гнезда кусок плотного картона. – Просто ты был тогда слишком маленький. Я и без того долго сожалел, что рассказал о том, как умерла моя Зоя: ты так переживал, что даже во сне с ней разговаривал, мне мама твоя жаловалась. Теперь ты стал взрослей, и я думаю, нужно тебе знать… На всякий случай. — На какой? – заинтересовался, поднимая голову, Савва. — На такой, что мне почти девяносто, – туманно отозвался дед Василий. – Смотри. Подросток внимательно вгляделся в два счастливых, но тронутых нездешней усталостью лица. Миловидная девушка, уже не очень юная, скорей, взрослая, слегка улыбаясь, чуть склонила голову в глубокой шляпке с поднятой вуалеткой к сидящему в кресле явно высокому молодому человеку в студенческой тужурке, смотревшему прямо и печально. — Похоже, что это свадебная фотография? – спросил прадед. — Ничуть… – сказал Савва, со странной жалостью вглядываясь в лица новобрачных. – Слишком они какие-то измученные. Василий кивнул: — В Петрограде царили голод и страх – это весна восемнадцатого года, на Красную горку… В смысле, первое воскресенье после Пасхи. За час до того, как сделали этот снимок, я был у них шафером во время венчания – держал венец над головой жениха… Тебя зовут так же, как и его, потому что через десять лет я дал его имя своему сыну, в честь которого и тебя потом окрестили… Мы дружили в университете – серьезно, по-настоящему дружили. Только так случилось, что перед его свадьбой больше года не виделись – мы всей семьей жили за городом, пересидеть надеялись… Думали, просто смута… Тогда многие так делали. К Пасхе вернулись вот в этот самый дом – и Савва Муромский как раз ко мне наведался. Увидев, что я дома, очень обрадовался, сообщил, что женится… Будешь, спрашивает, моим шафером? Я, конечно, согласился. В ближайшее воскресенье они и обвенчались с этой барышней. Вторым шафером – над ней венец держать – взяли случайного какого-то господина, который в церкви оказался… Того храма давно нет – большевики снесли – а назывался он «церковь Вознесения», здесь неподалеку стоял, в Адмиралтейских слободах, как тогда называли, – это если по Измайловскому идти к Фонтанке и дальше на Майорова, тогда это Вознесенский был… Ну, вышли мы оттуда – голодные, радостные. Савва звал меня закусить, чем Бог послал, к себе на квартиру, тоже здесь в Ротах[47], – но я отказался: сестра моя тогда только что в тифу, как потом выяснилось, слегла, а меня любила очень, и при мне ей легче становилось… Но я хотел что-то для них сделать, такое особенно хорошее, и вспомнил, что на Морской еще уцелела одна моментальная фотография – где, знаешь, снимки выдают через десять минут. Повел их туда – они и снялись вдвоем, радовались, что такая память останется. Им дали две карточки – как видишь, без ретуши. Одну – вот именно эту – они мне подарили, вторую Саввина невеста… жена… положила в свой ридикюль… |