Книга Олений колодец, страница 80 – Наталья Веселова

— Спасибо… Спасибо вам огромное… – прошептала она, шагая за порог. – Если б вы знали, сколько всего со мной тут у вас случилось…

«Точно – приезжая, – мысленно вздохнул Савва. – С питеркой у него бы такой номер не прошел…» – и спросил, подстраиваясь под ее неширокий шаг:

— Вы издалека к нам?

Она кивнула:

— Из Владивостока.

— Ого! – это как раз был город его детской мечты, осуществление которой он откладывал из года в год по душевной лени. – Я всю жизнь туда собираюсь и все никак не доеду. Хорошо у вас сейчас, должно быть: океаны со всех сторон, ветер свежий…

Женщина даже не улыбнулась в ответ, и что-то такое горестное почудилось во всем ее облике, что захотелось извиниться. Савва смущенно переменил тему:

— Не купил я из-за вас сегодня в этом разбойничьем гнезде олененка…

Она искоса глянула на ходу и переспросила с неподдельным изумлением:

— Олененка?!

Он подумал – да, действительно, со стороны, наверное, диковато, что здоровый мужик в начале шестого десятка рассуждает о покупке детской безделушки, – и поспешил неуклюже оправдаться:

— Да, такой серебряный, эмалевый, с мамой… У меня коллекция, понимаете… Мой прадедушка…

И тут что-то случилось. То ли именно в этот миг «звезды Сад-ад-Забих встали в сочетание с созвездием Водолея»^[50], то ли шальное петербургское солнце мягко стукнуло коренного жителя по темечку, а скорей всего, просто особое летнее городское одиночество сыграло тонкую шутку, – только Савва Барш вдруг взял и замедлил шаг. Ему вдруг показалось очень важным, чтобы именно эта золотая с синим, как сегодняшний небосвод, женщина не посчитала его питерским чудаком и поняла правильно – только и всего. И за те полкилометра, что они медленно шли плечом к плечу до следующего антикварного салона, он успел рассказать ей самое главное: как сто пять лет назад прохладным апрельским утром умирал во-он на той улице смертельно раненный молодой мужчина на руках у своего единственного друга и в последнем бреду почему-то просил спасти невиданное средь каменных стен лесное животное… И как тот самый друг, легко и благостно угасая в девяносто, вдруг попросил о том же самом своего сентиментального внука.

Вот так. Теперь она будет считать его не только чудаком, но и придурком.

Но женщина из Владивостока остановилась, как налетев на стену, посреди улицы, развернулась к нему лицом и, оказавшись на полголовы ниже, подняла переменчиво-голубой, словно наполненный соленой водой Тихого океана взгляд – и неожиданно принялась горько восклицать:

— И он так и не понял, как звали жену его друга?! И вы не поняли?! Но ведь это же ясно – Оля! А он ласково называл Олененком! Оля была в опасности! Именно ее он просил спасти! – и убито добавила: – Но никто не спас…

Мгновенная зарница сверкнула у Саввы в голове, пронзила душу. Его губы дрожали, когда он едва вымолвил:

— Господи… Господи… Как легко у Тебя все… И как трудно… – он заглянул в глаза прозорливой гостье: – Но как же вы… Вот так сразу… Не понимаю… Никогда не пойму…

Она пожала плечами:

— Все еще проще, чем вы думаете: дело в том, что… В общем, Олененок – это я.

Чинно обвенчаться после Успенского поста, как запланировали еще в жуткие солнечные дни июльского мятежа, Савва и Оля не сумели: в августе Олина мать, далеко не старая женщина из убежденных «зимогорок», неожиданно занемогла. Навестив встревоженную семью в Левашово, Оля вернулась в Петроград, подкошенная собственным впечатлением, – она откуда-то точно знала, что мама не поправится, а умрет. «У нее на лице печать смерти, понимаешь? – серьезно сказала она на платформе Финляндского вокзала, взяв под руку радостно ее встретившего жениха. – Я, как только вошла в комнату и взглянула на маму, – так у меня упало сердце. Все кругом изо всех сил уговаривают ее и себя, что это ничего, пустяки, просто «камни зашевелились»… Мама и сама улыбается, подбадривает всех – мол, ну, прихватило бок немножко – что вы все так переполошились? Я смотрю – а она другая. Не то что похудела, – кто сейчас не похудел – а именно будто ее пометили оттуда… Не знаю, милый, это словами не передается…»