Книга Рыжий и скрипка, страница 213 – Софья Ролдугина

Наведался Джек и в пещеру, которая несколько дней служила им пристанищем и укрытием. Избавился от следов очага, скинув угли в нижнюю часть источника, где вода стекала в подземный ручей; собрал вещи. Кружку Альфреда, ту самую, с трещиной, он оставил в пещере, на большом камне, рядом положил маленький кусочек лепёшки – остатки скудных припасов, и бутон чертополоха, единственный цветок, который попался ему по пути.

Уходил Джек, не оглядываясь; может, потому что боялся разглядеть в сумраке пещеры знакомый силуэт.

Хотя вряд ли на землях Эн Ро Гримм появлялись призраки.

Когда он вернулся к остальным, то уже начало светать. Сирил ни слова не сказал в укор из-за опоздания; Ширла промолчала тоже – но она держалась на одном упрямстве. Из своего плаща она соорудила нечто вроде гамака и помогла Эшлинг туда улечься; Джек, обернувшись лисом, аккуратно подцепил его зубами – и это был единственный выход, потому что сама передвигаться Эшлинг, увы, не могла… То, что осталось от Альфреда, он нёс на спине – замотанное в два плаща, привязанное для надёжности верёвкой. От мысли, что на нём верхом едет труп – не совсем, конечно, но почти – становилось не по себе, но оставить Альфреда здесь было невозможно.

Даже если похоронить.

— Никто не заслуживает того, чтобы остаться в этом месте навсегда, – тихо и упрямо пробормотала Ширла.

…Так они шли несколько часов – Джек с поклажей; Ширла и Сирил – на своих двоих, держась за его хвост, каждый со своей стороны. Пожалуй, далеко бы не ушли, но Жюли выслала им навстречу повозку – и сопровождающих. Они могли разминуться, если бы не шёпоты, но обошлось.

Кажется, Жюли поздравляла их с победой и благодарила, но Джек не запомнил: сдал Эшлинг на руки людям, смыслящим в лечении лучше его, забрался в повозку, забился в угол, накрыл нос хвостом и вырубился, несмотря на тряску и скрип колёс.

Во сне он чувствовал где-то поблизости запах Сирила – и Ширлы.

Это успокаивало.

После возвращения в деревню Джек проспал подряд дня два или три.

Самое смешное заключалось в том, что он не особенно-то устал и отделался всего лишь ушибами и синяками. Но от постоянного напряжения и оттого, что долгое время нельзя было расслабиться и ощутить себя в безопасности, его постоянно клонило в сон. Когда ему хотелось пить, он пил из кувшина на столе; иногда выходил по нужде; открывал окна, если становилось душно, и нырял под одеяла, когда замерзал.

Есть ему не хотелось, как и думать о чём-либо.

Наконец одним утром, верней, до рассвета ещё, Джек проснулся с совершенно ясной и пустой головой, как бывает после долгой болезни. Прислушался к себе – и понял, что голоден.

— А ещё от меня воняет, – пробормотал он, принюхавшись к собственной рубашке. – Бе-е…

Жюли разместила его в той же комнате, что и в первый раз. Дверь была открыта; внизу, в помещении у лестницы, на скамье дремала женщина – с коротко остриженными светлыми волосами, в тёмно-серой юбке с блузой в тон и в накидке с капюшоном. На поясе у неё был нож; подле лежал арбалет.

Когда под ногами у Джека скрипнула ступенька, женщина подскочила так быстро, словно и не спала.

— Доброе утро… или доброй ночи. Я, э-э… – начал он и стушевался, не зная, что, собственно, сказать.

— Ванна? Трапеза? – коротко, по-военному чётко спросила женщина. Прозвучало это тихо; похоже, она обитала в той части деревни, где Жюли забирала только часть голоса. – Лекарства? Ночной горшок?