Книга Поместье леди Анны, страница 50 – Надежда Соколова

— Да, — согласилась я, не оборачиваясь.

— И вы ему нравитесь.

— Знаю.

— А он вам?

Я не ответила. Но амулет на груди горел — не жаром, а теплом, ровным, как дыхание. И сердце билось часто-часто, будто пыталось вырваться и догнать всадника на белом коне. Нет, на вороном — он приехал на вороном, а не на белом. Но это не имело значения.

Ночью, лёжа в постели, я думала о нём. О его улыбке — той, что появлялась, когда он слушал мои рассказы о лешем и мавках. О тёплых, сильных руках, которые держали топор и мою ладонь одинаково бережно. О том, как он смотрел на меня — не сверху вниз, как на диковинку, а прямо, как на равную. Может, это и есть любовь? Или только её начало? Та лёгкая, щемящая тяжесть в груди, когда думаешь о человеке и не можешь дышать? Когда каждое его слово запоминается навсегда, а каждое прикосновение оставляет след на коже, невидимый, но жгучий?

— Спи, — сказал Вильгельм из темноты. Я не видела его, но чувствовала лёгкий холод. — Утро вечера мудренее. Завтра будет новый день, и ты увидишь всё яснее.

— Спокойной ночи, — прошептала я, прижимая амулет к сердцу.

За окном шумел снегопад — ровно, мерно, как колыбельная. Зима начиналась. И вместе с ней начиналось что-то новое, чего я не знала раньше. То, что не имело названия, но отзывалось теплом где-то глубоко, под амулетом, под рёбрами, там, где, наверное, живёт душа.

Зима ударила внезапно, как и положено в этих краях. Не было ни постепенного охлаждения, ни серых, затяжных дождей, подготавливающих землю к холодам — просто в один из ноябрьских дней ветер переменился на северный, небо заволокло тяжёлыми тучами, и снег пошёл, не переставая — день, второй, третий. Сначала это была лёгкая, почти праздничная позёмка, потом — густая стена, в которой на расстоянии вытянутой руки уже ничего не было видно. К утру четвёртого дня сугробы поднялись выше окон первого этажа, и Мирк, старый конюх, перестал расчищать дорожки — бесполезно, заметало за ночь больше, чем успевали убрать за день. С утра он выходил с лопатой, копал час-другой, а к обеду смотрел на свою работу и только вздыхал: там, где он прокладывал тропу, снова лежал ровный, нетронутый белый слой.

— Госпожа, — сказал он, стряхивая снег с шапки у порога. На его седых бровях намерзли ледяные кристаллики, и он дышал в кулак, растирая закоченевшие пальцы. — В деревнях, небось, беда. Крыши могут не выдержать. Такого снегопада я здесь лет тридцать не помню.

Я и сама это понимала. Внутри всё сжалось при мысли о людях, которые сейчас сидят в своих избах и слушают, как стонут стропила под тяжестью снега. О стариках, детях, женщинах, которые не спят по ночам, прислушиваясь к каждому треску.

Мы с Жераром и Робером объехали ближние деревни — на лошадях, по едва приметной дороге, которую мужики расчищали лопатами на перевалах. Лошади проваливались в сугробы по брюхо, фыркали, мотали головами, но шли — Мирк подковал их на зиму специальными подковами с шипами. Жерар правил телегой, Робер сидел сзади, вцепившись в борта, я — рядом с Жераром, вглядываясь в белую мглу, где иногда проступали чёрные силуэты деревьев. Ветер бросал в лицо колючие снежинки, и я щурилась, чувствуя, как мокнут ресницы и замерзают щёки.

В Новой деревне Жак-столяр встретил нас растерянный. Он стоял у своего дома, закутанный в тулуп, с шапкой, надвинутой на самые глаза, и в руках держал лопату — древко сломалось, он чинил его на скорую руку проволокой.