Книга Поместье леди Анны, страница 53 – Надежда Соколова

К воротам подъезжал всадник на вороном коне. Конь был в мыле, парил на морозе, всадник — в тёмном плаще, надвинутом капюшоне. Но я узнала его по посадке, по тому, как он натягивает поводья, по широким плечам.

Ричард.

Он слез, привязал коня к столбу (Мирк потом отведёт в тёплую конюшню), стряхнул снег с плаща. Сделал шаг, другой — и вот он уже у крыльца, поднимается по ступеням, откидывает капюшон. Лицо — усталое, замёрзшее, с покрасневшими щеками и влажными ресницами, но улыбающееся. Та улыбка, от которой у меня замирает сердце.

— Еле добрался, — сказал он, переводя дыхание. — Дороги замело. В одном месте пришлось объезжать через лес, чуть не увяз. Но я обещал приехать.

Я смотрела на него — на этого человека, который пробивался сквозь снега и метели, чтобы сдержать слово. Который не побоялся ни дороги, ни холода, ни того, что его, возможно, не ждут. Я смотрела и чувствовала, как сердце, скованное усталостью и заботами, оттаивает, как ручеёк весной.

— Проходи, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Чай пить. Жанна пирогов напекла.

Мы пошли в дом — рядом, почти касаясь плечами. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным и прозрачным, и где-то высоко в небе уже загорались первые звёзды. Я думала: зима будет долгой. Впереди — ещё много снегопадов, метелей, трескучих морозов. Но теперь, когда он здесь, рядом, всё кажется легче. Не потому, что он сможет наколоть дров или починить крышу — хотя и это тоже. А потому, что с ним не так холодно. Потому что его улыбка греет сильнее, чем любая печка. Потому что, когда он рядом, я перестаю быть только Хранительницей и становлюсь просто Анной. Женщиной, которая ждала. И дождалась.

Ричард остался в усадьбе на несколько дней. Снег не прекращался — он шёл ровно, без порывов, укутывая двор, крыши, деревья в новые пухлые слои. Дороги замело окончательно, и возвращаться в столицу было бессмысленно: даже верхом, даже зная короткие тропы, можно было завязнуть в сугробах или сбиться с пути. Ричард не жаловался — наоборот, казался рад лишнему времени. Каждое утро он выходил на крыльцо, щурился на белый свет и говорил: «Красота какая. У нас на юге такого не бывает. Снег у нас жёлтый, грязный, быстро тает».

С утра он помогал Мирку расчищать двор — брал широкую деревянную лопату и шёл впереди, прокладывая тропу от крыльца до ворот, от ворот до конюшни, от конюшни до дровяника. Мирк сначала косился, потом привык и даже начал покрикивать: «Давай-давай, выше лопату, не ленись!» Ричард не обижался, только усмехался и работал быстрее. Потом он шёл с Жераром в лес — проверить силки, принести дров, нарубить лапника для подстилки скотине. Возвращался раскрасневшимся, с инеем на ресницах и на кончиках тёмных волос, пахнущим морозом, сосной и дымом. Астер подавала ему чай — кружку, которую он обхватывал озябшими ладонями, — и он садился у печи, отогревался и рассказывал — о своих лошадях, о вороном жеребце по кличке Вихрь, который никого не подпускает, кроме него, о поместье, где старый садовник каждую весну выводит новые сорта яблонь, о том, как в детстве провалился под лёд на зимней реке, и отец вытащил его за шиворот, ругаясь и молясь одновременно.

Я слушала и ловила себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины. С ним было легко. Не нужно играть роль госпожи, притворяться сильной, скрывать усталость, которая копилась днями и ночами. Он видел меня настоящую — растрёпанную, в заляпанном переднике, с красными от мороза руками, которые я прятала в карманы, — и смотрел так, будто я была самой красивой женщиной на свете. И это чувство — быть увиденной, принятой, не оценённой по заслугам, а просто любимой — грело сильнее, чем любая печка.