Книга Поместье леди Анны, страница 56 – Надежда Соколова

Ричард подошёл, обнял за плечи — просто так, не таясь, при всех. Я чувствовала его тепло через ткань платья, и это было правильно, естественно, будто так и должно быть.

— Я сегодня уезжаю, — сказал он, заглядывая мне в глаза. — Погода наладилась, дороги расчистили. В поместье дела — отец заждался, скотину пересчитать надо, поставки зерна проверить. Но вернусь через неделю. Можно?

— Можно, — ответила я, чувствуя, как что-то ёкает в груди.

Он поцеловал меня в лоб — долгим, тёплым поцелуем, который заставил Астер ахнуть, а Жанну сделать вид, что она очень занята у печи. Потом накинул плащ, взял поводья коня, которого Мирк уже вывел из конюшни.

— До скорого, — сказал он и легко вскочил в седло.

— До скорого, — ответила я.

Я смотрела, как он садится на коня — ловко, по-хозяйски, — как трогается, как вороная шерсть сливается с белым снегом, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока не скрывается за поворотом у старого дуба. Смотрела, пока Астер не тронула меня за локоть: «Госпожа, замёрзнете».

— Я не замёрзну, — сказала я, но в дом пошла.

И чувствовала: теперь я не одна. Теперь есть тот, кто будет ждать меня, кто будет думать обо мне, кто вернётся. Не потому что должен, не потому что так надо, а потому что хочет. Потому что я — его сон, а он — мой.

— Ну вот, — сказала Жанна, когда я вошла в кухню. — А вы боялись. Говорила я — хороший человек.

— Я не боялась, — ответила я, беря кружку с горячим чаем. — Я просто… ждала.

И дождалась.

Зима выдалась лютая. Морозы трещали такие, что птицы замерзали на лету — мы находили их под деревьями, скрюченные лапки, остекленевшие глаза, и Жанна, вздыхая, относила их в печь, хотя толку от такой малости было чуть. Дрова уходили втрое быстрее обычного: поленница, что должна была продержаться до февраля, таяла на глазах, и Мирк каждое утро уходил в лес с топором, возвращался с инеем на бороде и злой, как чёрт. В усадьбе топили печи круглые сутки — даже ночью, когда все спали, дежурный подкидывал поленья, — но по углам всё равно стлался холод. В спальне я наливала воду в кружку на ночь, а утром находила её застывшей ледышкой. Астер спала в чулках и платке, куталась в два одеяла и всё равно жаловалась на стужу. Жанна подтыкала одеяло под бок Мирку, который кряхтел, но не жаловался — не время. Кряхтел и молчал.

Первые жалобы пришли из Новой деревни. Жак-столяр приехал на санях — телега уже не годилась, колёса вязли в сугробах, — и я увидела его из окна: он стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, и пар валил изо рта клубами.

— Леди Анна, — сказал он, когда я вышла, кутаясь в шаль. — Волки одолели. У Луи двух овец зарезали — прямо в загоне, перегрызли глотки, а мясо не ели, только задрали. У Марты козу утащили со двора, на глазах у детей. Днём подходят, наглые стали, не боятся ни крика, ни собак. Люди боятся из домов выходить, даже за водой.

Я нахмурилась. Волки — не просто звери, не просто хищники. Они умны, осторожны, и если стая осмелела до такой степени, значит, в лесу неурожай, палёж или они сами голодают до отчаяния. Но нападать на людей, подходить к домам — это переходить черту, которую волки обычно уважают. Переступают только больные или отчаявшиеся.

— Сегодня схожу, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается тяжесть. — С Матиасом. Подготовьте обереги на все дома, какие есть: красную нить над дверью, железную булавку на вороте, соль на пороге. И следите за детьми, чтобы за околицу не бегали.