Книга Поместье леди Анны, страница 58 – Надежда Соколова

Вожак, крупный седой волк с рваным ухом и шрамом через нос, шагнул вперёд. Остальные расступились, давая ему дорогу. Он двигался медленно, с достоинством, которое не купишь за еду — оно даётся только старостью и властью. Он посмотрел на меня — прямо, без страха, без злобы, — и я почувствовала, как воздух между нами натянулся, как струна.

— Хранительница, — сказал он. Не вслух — мысленно, но я отчётливо слышала каждое слово. Голос у него был низким, хриплым, как у старого человека, который много видел и мало о чём жалеет. — Мы не враги. Мы голодны.

— Я знаю, — ответила я так же — силой, а не голосом. Это требовало напряжения: слова в магическом диалоге не звучали, а теснились в голове, как чужое воспоминание. — Но люди тоже хотят жить. Вы режете скот, подходите к домам, пугаете детей. Так не должно быть.

— Мы не нападаем на людей, — волк мотнул головой, и я заметила, как подрагивает его хвост — не от страха, от усталости. — Только на скот. Люди сами выходят на нашу территорию, кричат, бросаются палками. Мы защищаемся.

— Вы убили козу у Марты. На её дворе, средь бела дня. Это не защита, это нападение.

— Коза была старая, больная, — усмехнулся вожак, и в этой усмешке звериной мудростью мелькнуло что-то почти человеческое. — Она всё равно не пережила бы зиму. Мы помогли ей уйти. А мясо съели — не пропадать же добру.

Я задумалась. Снег скрипел под ногами, где-то высоко над кронами пролетела ворона, каркнула и замолкла. Волки не лгут — они не умеют, как люди. Их язык — это действие, запах, движение. Если вожак сказал, что коза была больной, значит, так и было. Но люди не поймут. Люди увидят только кровь и страх.

— Чего вы хотите? — спросила я, чувствуя, как холод пробирается под плащ.

— Еды, — просто ответил он. — В лесу пусто. Мыши ушли под землю, зайцы вымерзли, кабаны ушли в чащу, куда нам не пройти. Мы уйдём в горы, как только начнётся оттепель. Но сейчас… сейчас мы не можем. Нам нужно прокормить волчат.

Я посмотрела на малышей, которые прижимались к матери, и в горле защипало. У них были такие же глаза, как у щенков в усадьбе — доверчивые, напуганные. Только щенкам не грозит смерть от голода.

Матиас подал мне мешочек — кожаный, туго затянутый ремешком. Я развязала его и достала несколько горстей сушёного мяса — запас из усадьбы, который взяла на всякий случай. Вяленая говядина, твёрдая, как камень, но пахучая. Волк-вожак втянул носом воздух, и я увидела, как по его телу прошла дрожь.

— Это вам. На первое время, — я положила мясо на снег, не приближаясь. — А я поговорю с людьми — пусть выносят падаль на опушку, старые туши, обрезки. Не закапывают, не сжигают. Вы будете брать там, не трогая живую скотину. Согласны?

Вожак подошёл медленно, ступая осторожно, как по тонкому льду. Он понюхал мясо, не торопясь, обошёл его кругом. Потом поднял голову, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я прочитала то, что не умеют выражать слова: уважение.

— Согласны, — сказал он. — Ты честная, Хранительница. Мы не забудем. Если придёт беда — зови. Волки помнят добро.

Он щёлкнул зубами — резко, звонко, как щёлкает кнут, — и стая зашевелилась. Волчата подобрались, взрослые развернулись, и через несколько мгновений серые тени растворились в сумерках оврага, между стволами, в белой мути. Только следы на снегу и лёгкий запах шерсти напоминали о том, что они здесь были.