Книга Поместье леди Анны, страница 83 – Надежда Соколова

— Ты счастлива? — спросил он однажды, не глядя на меня, а всё туда — в окно, на суету птиц.

— Да, — ответила я, взяв его руку и положив на свой живот. Живот уже округлился, натянул ткань платья, и под его ладонью я почувствовала, как ребёнок внутри шевельнулся — будто поздоровался. — И он — тоже. Я чувствую.

Ребёнок шевелился теперь часто, особенно по вечерам, когда я садилась вязать или читать. Внутри будто жил маленький непоседа — он толкался, переворачивался, иногда замирал, словно прислушивался к голосам. Я гладила живот и разговаривала с ним — о погоде, о снеге, о том, что скоро весна и зацветут розы. Я мастерила крошечные пинетки и чепчики — Астер научила меня вязать крючком, и это занятие успокаивало, навевало дремоту. Ричард, глядя на меня, улыбался и называл «наседкой», но в его голосе была не насмешка, а нежность.

— Цыплёнок ещё не вылупился, а ты уже хлопочешь. Шапочек навязала — на три зимы хватит.

— Хранители должны быть готовы ко всему, — отвечала я, не поднимая головы. — Морозы, ветры, метели. У моего ребёнка будет самая тёплая шапка.

В канун Зимнего солнцестояния, в самый короткий день года, Матиас провёл обряд благословения дома. Мы обошли усадьбу с зажжёнными свечами — я шла первой, с животом, поддерживаемая Ричардом, — а он чертил защитные руны на дверях и окнах. Камфорный дым от ладана вился за нами шлейфом, оседая на косяках. Я чувствовала, как земля под снегом дышит — глубоко, медленно, как спящий зверь. Она не забыла нас. Она помнила каждое наше слово.

— Весной проснётся, — сказал Матиас, закончив обряд и пряча мел в карман. — И твой малыш проснётся вместе с ней. Всему своё время.

Я погладила живот, и ребёнок толкнулся в ответ — твёрдо, уверенно, будто подтверждая слова старого мага.

День Четырёх Ветров праздновали в усадьбе всей общиной. Жанна испекла огромный пирог с яблоками и изюмом — от него шёл такой дух, что у меня текли слюнки за версту. Мирк принёс из леса еловые ветки, поставил их в вазы по углам гостиной, и комнаты наполнились хвойным, смолистым запахом. Астер и Ольнара вырезали из бумаги снежинки — тонкие, ажурные, они развесили их на окнах, и при свете свечей на стенах плясали кружевные тени. К вечеру собрались все — и крестьяне из ближних деревень, и погорельцы из Эрфурта, и плотники с семьями. Столы поставили прямо в гостиной, сдвинув их буквой «П», — тесно, шумно, весело.

Ричард произнёс тост, подняв высокий кубок с горячим медовым сбитнем:

— За Хранительницу! За наш дом! За будущего наследника!

— За наследницу! — крикнула Астер, не удержавшись, и все засмеялись, застучали ложками по столу.

После ужина водили хороводы — взявшись за руки, вокруг ёлки, которую нарядили орехами и сушёными ягодами. Я стояла в кругу, придерживая живот, и чувствовала, как внутри всё отзывается на музыку, на смех, на тепло человеческих тел. Ребёнок танцевал вместе со мной — перекатывался, толкался, поворачивался, будто приплясывал в своей тесной колыбели.

В январе ударили крещенские морозы. Такие, что птицы замерзали на лету, а пар изо рта превращался в ледяную крошку. Дороги замело так, что даже верхом нельзя было проехать — лошади проваливались по брюхо, и обратно их вытаскивали на верёвках. Мы с Ричардом оказались заперты в усадьбе — и были этому рады. Времени стало больше: читали вслух старые рыцарские романы, разбирали заваленные сундуки в кладовке, чинили сбрую и сёдла. Я учила его своему ремеслу Хранительницы — рассказывала, как слушать землю, как разговаривать с духами леса, как чувствовать, где пройдёт мороз, а где будет оттепель. Он слушал внимательно, запоминал, хотя магии в нём не было ни капли — ни искры, ни отблеска.