Книга Поместье леди Анны, страница 84 – Надежда Соколова

— Ты — моя магия, — говорил он, когда я заканчивала очередной урок. — А я — твоя опора.

— Это и есть магия, — отвечала я, кладя голову ему на плечо. — Самая настоящая.

Февраль принёс оттепель и первые капели. Снег оседал, превращаясь в рыхлую, водянистую массу; с крыш падали сосульки с глухим звоном. Я стала чаще выходить во двор — дышать свежим, уже не таким обжигающим воздухом, кормить птиц крошками от пирогов, проверять, как перезимовали розы под лапником. Кусты стояли целыми — Матиас укрыл их вовремя, — и я уже представляла, как они зацветут в июне. Ричард ходил за мной следом, страхуя на льду, потому что дорожки стали скользкими, как зеркало.

— Я не хрустальная, — смеялась я, когда он подхватывал меня под локоть на очередном повороте.

— А я осторожный, — отвечал он, не отпуская.

В конце февраля приехал Амиран — порталом, прямо на расчищенное место за конюшней, потому что дороги ещё стояли плохие, а ехать верхом через снега он побоялся. Я встретила его на крыльце, раскрасневшаяся, с круглым животом, и он, увидев меня, остановился на мгновение, а потом улыбнулся — широко, по-детски радостно.

— Дочка, — сказал он, обнимая. — Красивая какая. Светишься вся.

Он привёз подарки: колыбель — резную, из светлого дуба, с балдахином из белой ткани, вышитой серебряными нитями; ворох мягких пелёнок из тонкого льна; и книгу — толстый фолиант в кожаном переплёте — «О воспитании наследников магических родов».

— Читай, — сказал он, вручая мне книгу. — Пригодится. Я по ней самого себя растил — шутка.

Он пробыл у нас два дня. Сидел у камина с Ричардом, пил чай с вареньем из жёлтой сливы, рассказывал о столичных новостях — о новых налогах, о ссорах в королевском совете, о том, как скучал по нашей тишине. А когда собрался уезжать, поцеловал меня в лоб и шепнул, чтобы никто не слышал:

— Ты стала такой… спокойной. Счастливой. Я раньше тебя такой не видел.

— Так и есть, — ответила я, поглаживая живот. — Наконец-то.

Перед самым началом весны, в последний день февраля, я стояла у окна и смотрела, как с крыши падают сосульки. Солнце светило ярко — уже по-весеннему, по-доброму, — снег искрился миллиардами алмазных крошек, и где-то вдалеке, кажется за лесом, пела первая птица. Не жаворонок ещё, а так, какая-то мелкая пичуга, но пела — звонко, радостно, на весь белый свет.

— Ещё немного, — сказал Ричард, обнимая меня сзади, положив подбородок на плечо. — И малыш появится.

— И земля проснётся, — добавила я, накрывая его руки своими.

Мы стояли молча, глядя на тающий снег. И в этом молчании было всё: наша любовь, наша надежда и обещание новой жизни — маленькой, хрупкой, ещё не рождённой, но уже такой желанной. За окном капало, звенело, пело. Зима уходила. Уступала место весне.

Весна в тот год пришла дружно — с первой капелью, с шумными ручьями, что бежали по оврагам, снося прошлогоднюю листву, с запахом оттаявшей земли — пряным, терпким, пьянящим. Снег уходил не по дням, а по часам: утром ещё лежали белые островки, а к обеду оставалась только мокрая, чёрная почва, готовая принять семя. Я стояла на крыльце, придерживая одной рукой округлившийся живот — тяжёлый, упругий, — и слушала, как где-то за лесом кричат грачи. Возвращаются домой. Очередной месяц подходил к концу — ещё немного, и малыш появится на свет. Но сначала — посевная. Без неё не будет урожая. Без урожая не будет зимы. Круг, который нельзя разорвать.