Книга Карт-Бланш для Синей Бороды, страница 142 – Ната Лакомка

До замка мы добрались уже в сумерках, и Гюнебрет то и дело клевала носом. Нас встретила Барбетта, помогла снять накидку Гюнебрет и повела её в комнату, где уже был затоплен камин, и ждали чашки с чаем и мясными пирожками. Я хотела пойти следом, но Ален придержал меня, явно желая что-то сказать.

— Объясни, для чего ты купила столько сушёного шпината? – спросил он, говоря слишком уж тихо, и наклоняясь слишком уж близко ко мне.

— Не знаю, – смущённо засмеялась я, глядя в сторону. – Примите это, как каприз.

— Ты пожалела того старика? Он был так благодарен, что чуть не потерял шапку, кланяясь тебе.

— Ему следовало кланяться вам, милорд. Это ведь вы заплатили ему столь щедро.

— Потому что ты меня попросила.

— Вы поступили очень милосердно, – сказала я искренне.

— Как же я могу быть другим, если ты так мило просишь? – спросил он, вдруг взяв меня за подбородок. – Посмотри-ка в мои глаза, Бланш…

Я непонимающе вскинула на него взгляд.

Лицо его было близко – обветренное, обожженное солнцем, но такое притягательное для меня.

— Тебе хотелось бы улететь? – спросил он. – В мир моей души?

— Гюнебрет… – пробормотала я, не в силах отвести взгляда.

— Она, болтушка, – сказал граф с улыбкой. – Она тебя выдала. Но я ей за это благодарен.

— Она не так поняла…

— В самом деле? – прошептал он, обнимая меня.

Губы наши соединились, и я потеряла счет времени в головокружительном поцелуе.

— Вы идете есть? – крикнула сверху Гюнебрет. – Или вам ничего не достанется!

Граф не дал мне отпрянуть, хотя я пыталась освободиться из его объятий.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты позволила себе настоящий полет, – прошептал он мне на ухо, опаляя жарким дыханием, – со мной… Но я не смею настаивать, Бланш. Разреши хотя бы целовать тебя, это самое огромное блаженство…

Собрав всю свою волю, я разжала его руки и поспешила ускользнуть в гостиную, где Гюнебрет уже приступила к уничтожению пирожков. Ален не стал меня преследовать, и в этот вечер между нами были сказаны только самые обыкновенные слова, но я всё время чувствовала его взгляд, и понимала, что погибла в замке Синей Бороды окончательно и безвозвратно.

Последние дни перед приёмом прошли в дикой суматохе. Дни мои были заполнены до предела хозяйственными делами – я присматривала, как убирают замок, превращая его в сверкающее великолепие, следила за приготовлением кушаний, успевала протанцевать с Гюнебрет все фигуры всех известных мне танцев, а вечером – устроить ванну и массаж мужу. Мне очень нравились эти вечерние часы. А ещё нравилось (что уж тут лукавить?) прикасаться к мужу. Массаж, как средство излечения, разрешал делать то, что было запрещено нашим устным договором – я могла гладить плечи, спину, шею мужа, ощущать пальцами и ладонями игру его мускулов. И это ничуть не было похоже на доброту или сочувствие. Да, я сочувствовала ему, желала ему добра, но ещё я желала его самого.

Он попросил моих поцелуев.

Хотя бы поцелуев.

Всё во мне сладко замирало, когда я вспоминала его голос. Но для Алена это были всего лишь поцелуи, а для меня небо и земля менялись местами. И мне казалось страшной несправедливостью, что мы чувствуем так по-разному.

Обычно Ален рассказывал, как прошел его день, спрашивал, как прошел мой, иногда вспоминал что-то из детства Гюнебрет или своего детства. Эти рассказы были очень дороги мне. Так я лучше узнавала его, и мне казалось, что какие-то невидимые узы все крепче связывают нас.