Книга Королевская кровь. Книга 4, страница 256 – Ирина Котова

— Говорила же, бешеный, — с теплотой сказала матушка и обняла и его, и уходящую из общего дома сестру. — Слушай, мужчина: лучший дар Богине — твоя любовь. Самый драгоценный. Иди. Благословляю вас.

Ворота открылись. И в промерзшей машине он надел на руку невесте обручальную пару, накинул на плечи шубу, поцеловал. Сел за руль и погнал до ближайшего храма так быстро, как только мог — вдруг передумает? Но Тарья куталась в шубу, молчала и смотрела на проносящийся мимо мир удивленными золотыми глазами, словно вспоминая все, что находилось за пределами монастыря.

Чтобы разбить тревожную, неуверенную тишину, Хиль начал говорить. Рассказывал ей о доме. Уверял, что ей там будет хорошо. Обещал, что сделает все, что она захочет. Вспоминал, как жил все это время. Как искал ее, Тарью. И когда слова уже кончились и в салоне опять установилась неловкая тишина, женщина, видимо, сжалилась над ним и тоже заговорила. Про жизнь в обители. Про то, как монастырь принес в ее душу покой, избавил от боли, притушил тоску по ушедшему мужу. И про то, что ему, Хилю, не надо бояться — больше она от слов своих не откажется.

Берман все же остановил машину у первого попавшегося придорожного храма и там попросил удивленного священника провести обряд венчания. Успокоился Свенсен только тогда, когда были произнесены последние слова обряда и на запястье жены защелкнулся браслет венчальной пары. Поцеловал ее, прижал к себе — и снова погнал к Ренсинфорсу — в свой дом, который наконец-то не будет пустым.

Столица была далеко, а они все неслись по шоссе, останавливаясь ненадолго, чтобы пообедать и отдохнуть. Вот и ранний вечер начал вступать в свои права — на небе светила полная луна, восходя на последнюю ночь полнолуния, а вокруг лежал заснеженный, окутанный голубоватым сиянием густой лес, и только где-то вдали горели огни поселения. Там можно будет снять номер или домик, дать Тарье отдохнуть.

Она дремала, и Хиль, растревоженный полной луной, вдыхал женский аромат и чувствовал, как зверь вновь входит в силу, и телу становилось жарко, и хотелось рычать, скинуть одежду, пробежаться по морозной земле. Большой салон его машины казался тесным, и запахи металла и масла резко били в ноздри. Тарья, словно почувствовав что-то — или полная луна подействовала и на нее? — приоткрыла сонные глаза, заворчала, как большая, сильная, здоровая медведица, потянулась — во рту блеснули клыки, и запах ее стал сильнее. Свенсен сжал руль и еще прибавил скорости.

Супруга напряженно поглядывала на него. Затем посмотрела в окно и задумчиво сказала:

— Хороший лес, Хиль. Остановишь?

Он свернул на ближайшую проселочную дорогу так резко, что их занесло, и ехал, пока машина не стала проваливаться в снег. Остановился — Тарья легко вышла из машины. И он тоже открыл дверь и вышел за ней. Прислонился к крылу автомобиля, наблюдая, как принюхивается она к лесу, с наслаждением касается коры холодных сосен, совсем по-звериному, мягко, кружит по поляне, и глаза ее светлеют, становясь из золотых желтыми. А потом и скидывает шубу, сапоги, платье, остается в одном белье — но снимает и его и опускается на снег уже большой бурой медведицей. И под лапами ее скрипит сыпучий снег, она тыкается в него носом и чихает, валится на бок, с наслаждением катаясь по хрустящему белоснежному покрову с горловым ревом, а затем вскакивает, оглядывается на мужа и уносится в лес.