Книга Королевская кровь. Книга 4, страница 253 – Ирина Котова

— Повоюем, — равнодушно сказала Дробжек. — Какие-то инструкции будут?

— Завтра, — он все-таки усмехнулся, коротко поцеловал ее. Обсуждать дела, одновременно чувствуя в руках женщину, было необычно. — А сейчас спать, капитан.

Дробжек, выйдя из душевой, спокойно направилась к своей аккуратно заправленной постели и забралась под одеяло.

— Спокойной ночи, шеф, — ровно произнесла она и отвернулась к стенке.

— И вам, Люджина, — отозвался он. Послушал ее дыхание, покачал головой. Ни вопросов, ни упреков, ни лишних слов. Он и сам-то не очень понимал, что делает. Знал только, что там, в зале, не позволил бы ей уйти с кем-то из берманов. Хотя разве Дробжек бы ушла?

Игорь полежал еще немного, глядя на спину северянки, встал, захватил подушку и лег рядом с ней, мгновенно согревшись.

— Кровати узкие, неудобно будет, — пробормотала она невнятно, не поворачиваясь.

— Спите, капитан.

— Угу…

Он прикоснулся губами к ее затылку, обнял за талию.

— Вы будете со мной, Люджина?

Северянка молчала — и будь он проклят, если не ждал ее ответа! — наконец, повернулась к нему, уткнулась лицом в плечо и очень сонно и неразборчиво прошептала:

— Столько, сколько вам это будет нужно, Игорь Иванович.

Он задремал, проснулся через какое-то время — женщина, живая, горячая, пахнущая теплой мятой, дышала ему в плечо, и руками он обхватывал ее как надо — и снова задремал. Сил думать не было.

Утром, еще до звонка, объявляющего побудку, Стрелковский проснулся от панического, острого чувства вины. Нечем было дышать, нечем оправдывать себя. Люджина спала рядом, открытая, прижавшаяся к нему — и он некоторое время смотрел на нее, расслабляясь от ее умиротворения и теплоты, прежде чем встать, распахнуть окно в ночной замковый двор и начать судорожно вдыхать свежий, холодный воздух, от которого отступали и презрение к себе, и ощущение повторного предательства — уже двух женщин, и мягкая, удовлетворенная телесная слабость, и ярость за то, что позволил себе отвлечься, окунуться в краткое бездумное счастье.

Он почувствовал, как она проснулась, обернулся — капитан Дробжек сонно и понимающе смотрела на него, и улыбка ее в темной комнате казалась горькой и нежной одновременно.

— Не терзайте себя, шеф, — сказала она хрипло и села, спустив ноги на пол, прижимая к себе одеяло, — я не упрекну вас. Не нужно жалеть меня.

Внутри стало еще муторнее, и она усмехнулась его молчанию, встала, обернувшись одеялом — чтобы не давать лишнего повода для неловкости — и пошла в ванную. И он последовал за ней, чтобы разбить это молчание, чтобы не иметь повода после называть себя еще и трусом. Капитан умывалась, придерживая одеяло одной рукой. Подняла голову и перехватила его взгляд.

— Я не жалею ни вас, ни о том, что было ночью, Люджина, — честно сказал Стрелковский, глядя на нее в зеркало. Коснулся ее плеча, погладил затылок — и она замерла, губы ее дрогнули. В спокойных синих глазах он вдруг отчетливо увидел мольбу оставить ее, дать время прийти в себя. — Вас трудно жалеть — настолько вы цельный человек — и я, честно сказать, не понимаю, чем заслужил вас и зачем я вам нужен со всей той дрянью, что я сделал, и со всем моим прошлым, которое меня не отпустит.

— Я уже говорила, Игорь Иванович, — ответила она с трудом. На последнем слове голос ее сорвался, и она задержала дыхание, отвела взгляд, наклонилась и несколько раз плеснула себе в лицо воды. Ледяной — до него долетели брызги, окропили обжигающей моросью, заставив вздрогнуть, схватить ее, напряженную, сжавшую зубы. Развернуть, прижать к себе, утихомиривая ее теплом бурю в душе: прости меня, прости, что ты смелее и сильнее меня. Что я делаю тебе больно, что я пропадаю в болоте из нежности и вины, и горькой любви, и предательства. Что я пользуюсь тобой, чтобы жить, и не понимаю, как я могу хотеть жить. Тебе все это нести, если ты захочешь, и нет никакой надежды, что я смогу когда-то стать твоим. И страшно, что ты все это понимаешь и все равно нет в тебе ни злости на меня, ни сомнений.