Книга Миссия в Сараево, страница 53 – Алим Тыналин

Дорога свернула в лес. Под колесами захрустел гравий, смешанный с сосновыми иглами. Запах изменился, сырость, хвоя, смола. Прохладнее, тени гуще. Лошади шли медленнее, осторожно.

— Далеко еще? — спросил худой боснийец, снова кашлянув.

— Полчаса, — ответил Войислав. — Потерпи.

Худой кивнул, закрыл глаза, прислонился головой к стенке телеги.

Крепкий с шрамом повернулся ко мне.

— Вы русский? — спросил он с сильным боснийским акцентом.

— Да, — ответил я. — Александр Соколов. Корреспондент.

— Корреспондент, — повторил он, в голосе сомнение. — Зачем корреспонденту в лагерь?

— Писать, — коротко сказал я. — О вашей борьбе.

Он усмехнулся.

— Борьбе. — Помолчал. — Писать легко. Попробовал бы жить под австрияками.

Я промолчал. Спорить нет смысла. Да и не нужно. Пусть думает, что я романтик-идеалист, который приехал поглазеть на героев.

Войислав покосился на крепкого.

— Велько, заткнись. Русский свой. Чирич сказал, он теперь свой.

Велько пожал плечами, отвернулся.

Юный бледный все еще шептал молитву.

Телега ехала дальше, петляя меж деревьев. Дорога почти исчезла, превратилась в едва заметную колею. Ветки цеплялись за полог, шуршали, царапали брезент.

Я сидел молча, думал.

Что я делаю здесь? Еду в логово террористов. Под видом журналиста. Чтобы оценить, кто из этих мальчишек лучше подойдет для убийства.

В прошлой жизни я делал это сотни раз. Отбирал, обучал, посылал на смерть. Во имя Аламута. Во имя Старца Горы. Во имя идеи, которую я давно забыл.

Но сейчас?.. Кто я? Агент российской разведки, который должен предотвратить войну. Или соучастник, который помогает готовить убийц?

Я не знал ответа.

Знал только одно: надо играть роль. До конца. Неумелый журналист. Романтик. Слабак, который боится оружия. Идеалист с дрожащими руками.

Надо скрыть свое нутро спрятаться еще глубже.

Телега замедлилась, остановилась.

— Приехали, — сказал старший с козел.

Я выглянул из-под полога.

Впереди открылась поляна, окруженная соснами. Шесть деревянных бараков, низкие, с темными бревнами и покатыми крышами. В центре большое костровище, черное от золы. Справа плац, утрамбованная земля, на ней строем стояли человек двадцать. Слева, в лощине, угадывались очертания стрельбища, деревянные щиты, мишени.

Над лагерем, на высоком шесте, реял флаг. Красный, с черной рукой в центре. Символ организации.

Лагерь «Черной руки».

На плацу замер строй. Все смотрели на телегу.

Из штабного барака вышел человек.

Майор Танкович.

Широкоплечий, борода с проседью, жесткие черты лица, шрам на щеке. Тот самый, кто допрашивал меня в Белграде, принимал в организацию. Одет просто, темная рубаха, брюки, высокие сапоги. Руки за спиной. Взгляд тяжелый, изучающий.

Он шел к телеге медленно, не торопясь.

Старший слез с козел, молодой тоже. Войислав спрыгнул из телеги, я за ним. Трое боснийцев вылезли следом, неуклюже, напуганно.

Танкович остановился в трех шагах.

— Новички, — сказал он громко, обращаясь к строю. — Встать в линию!

Трое боснийцев поспешно выстроились рядом. Худой кашлянул, выпрямился. Крепкий стоял, сжав кулаки. Юный дрожал.

Танкович обошел их медленно, оценивающе. Остановился перед худым.

— Имя?

— Васко. Васко Чубрилович.

— Болен?

— Кашель. Пройдет.

Танкович усмехнулся.

— Пройдет. — Перешел к крепкому. — Имя?