Книга Миссия в Сараево, страница 77 – Алим Тыналин

Я быстро пошел прочь. Руки в карманах. Дело сделано.

Следующим утром я пришел к гостинице в девять часов.

Ждал напротив, в тени акации. Смотрел на окно второго этажа.

Трифко не вышел.

Десять часов. Одиннадцать. Окно открылось, кто-то выглянул, это старуха-хозяйка. Закрыла, ушла.

Половина двенадцатого. Из гостиницы вышли двое мужчин. Тащили носилки. На носилках тело, накрытое простыней.

Худое тело, маленькое. Трифко.

Старуха стояла у двери, вытирала глаза платком. Говорила с соседкой:

— Бедный мальчик. Всю ночь кашлял, кашлял. Утром зашла, лежит, не дышит. Кровь изо рта. Чахотка совсем доконала.

Соседка качала головой.

— Господи, упокой душу. Молодой совсем. Жалко.

Носилки понесли по улице. К больнице, наверное. Или сразу в морг.

Я стоял, смотрел. Когда носилки скрылись за углом, я перешел улицу, подошел к старухе.

— Простите, что случилось?

Старуха всхлипнула.

— Постоялец умер. Трифко Грабеж звали. Из Боснии приехал, лечиться. Бедный мальчик, чахотка замучила.

— Когда умер?

— Ночью. Или рано утром. Я в обед зашла, думала чай предложить. А он уже… — Она закрыла лицо руками. — Господи, почему такие молодые умирают…

Соседка обняла ее за плечи.

— Ладно, Милка, не плачь. Не твоя вина. Болезнь виновата.

Я постоял рядом, потом тихо спросил:

— Он один был? Семьи рядом не было?

— Один. Говорил, семья в Боснии. Мать, сестры. — Старуха вытерла глаза. — Я телеграмму послала. Адрес у него в вещах нашла. Сообщила, что умер.

— Вещи остались?

— Да. Почти ничего. Одежда старая, пара книг, фотография. — Она посмотрела на меня. — Вы его знали?

— Немного. Встречались пару раз. — Я достал из кармана деньги, полсотни динаров. — Вот. На похороны. Если что останется, пошлите семье.

Старуха взяла деньги, посмотрела удивленно.

— Спасибо вам, добрый человек. Спасибо. Господь вас наградит.

Я кивнул, развернулся, ушел. Теперь деньги. Тысяча динаров.

Я отправил перевод в Пале. В банк, чек по почте. Для матери Грабежа. От доброго человека, который знал ее сына. Анонимно.

То что на сердце никому не показывал. Осталось еще четырнадцать имен.

Исповедальня церкви Святого Марка встретила меня привычной прохладой и запахом ладана. Я прошел по центральному нефу, стараясь не стучать каблуками по каменным плитам, и скользнул в деревянную кабину слева от алтаря. Резная решетка скрывала лицо, но я узнал бы силуэт Артамонова в любой темноте.

— Трифко мертв, — сказал я без предисловий, устраиваясь на жесткой скамье. Печально что приходится говорить об этом в церкви. — Не оставил мне выбора. Пытался завербовать, но он отказался. Есть риск что он мог меня сдать.

За решеткой послышался тихий вздох.

— Понимаю. И что дальше?

— Дальше продолжаю работу. У меня есть план. — Я наклонился ближе к решетке, понизив голос до шепота, хотя в церкви не было ни души. — Дискредитировать их перед Дмитриевичем. Посеять недоверие. Если сработает, операция развалится сама собой.

— Как? — В голосе Артамонова прозвучал неподдельный интерес.

Я откинулся на спинку скамьи, складывая руки на груди.

— Три удара. Первый психологический доклад. Я расскажу Дмитриевичу, что наблюдал за боевиками в лагере, и представлю каждого из них в самом невыгодном свете. Посею сомнения в их надежности.

— Дмитриевич не дурак, — возразил Артамонов. — Простого доклада будет мало.