Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 13 – Елена Ядренцева

— Залезай, раз пришёл.

На той стороне воздух был пропитан моросью. Каштан не глядя перелез через натянутую крест-накрест ярко-жёлтую ленту и вывалился в огороженный забором двор. Чуть не упал в лужу. Лужи, и песок, и у забора – чуть-чуть измочаленной травы, и лавка, и стог сена – такого мокрого, такого обвисшего, будто им вдоволь повозили по грязной воде и так и бросили, – вот и всё, что тут было. И ещё небо – мутно-розоватое, как рвота. И девушка с короткими чёрными волосами – стояла к Каштану спиной, и намыливала бельё, и полоскала в жестяном тазу.

— Эй, – сказал Каштан, примаргиваясь к этой общей тусклости. – Привет! Ты Карина?

— Я ленту для кого лепила? – девушка обернулась, и руки её – в одной вспененный кусок мыла, в другой наволочка – медленно опустились.

— А, это ты, да?

Глаза у неё были тёмные, в коричневый, а всё лицо покрыто чёрными веснушками.

— Вот ты и пришёл.

— Вот я и пришёл.

— А я думала, он тебя убил.

— Кто?

— Идиот. Пойдём.

Ладони у неё были розовые, распухшие и сморщенные одновременно, будто она стирала в кипятке. Потом, когда Каштан её вспомнил, он вспомнил и это – что она никогда не стирала в тёплой воде, только в горячей или ледяной, – а пока просто смотрел. Все только и делали, что таскали его за собой, как любимую книжку или одеяло.

— Меня прислал отец, – сказал привычное. – К Алисе и к тебе. Сказал: где сила Ференца, помнит только Гюрза, и вот я здесь, а отец ждёт меня в болоте.

— Да пусть провалится там.

Она схватила таз, и вода выплеснулась ей же на ноги. Мутная, пыльная вода.

— Пойдём, – сказала Карина, стоя в этой воде в сиреневых (он только разглядел) тапках без задников. – Пойдём, пойдём домой. Пожалуйста. Ждёшь его, ждёшь, хоронишь его, хоронишь, а он является такой красивый и с инструкцией. Что, кроме игры, ничего и нет, да? Знаешь, что помогу, вот и пришёл?

— Я не помню, кто ты такая.

— Почему ты всегда играешь больше всех?

— Я не играю, я и правда…

— Идиот, – Карина дёрнулась, и вода в тазу опять плеснула. – Да не смешно же, ну?

— Я не шучу.

— Гюрза, не смешно, – она всё прижимала таз к животу, – на западе поют твою историю, в долинах поют, у реки поют, а ты меня не помнишь? Да я тебе даже записки оставляла! Вдруг ты придёшь, а меня нет. А ты что вздумал!

«Я не Гюрза», – хотел Каштан ответить и не смог.

— Я, я… Я верю, что меня зовут Каштан.

— Ну и дурак.

В доме Карины оказалось очень холодно. Снаружи он весь был будто бы в заплатках – вот тут тёмное дерево на светлом, а тут вообще прибит лист жести. И внутри так же: не прибрано, неуютно, разуваться нельзя – пол ледяной, а в углу и вовсе куча сухих листьев. Стол, сколоченный кое-как, и сиденья из ящиков. Кровать – тоже несколько ящиков, продавленная красная лежанка в катышках, и на всё это сверху брошен плащ.

— А как вы греетесь?

— О, а тут есть такое, руки греть… мангал, – Карина хмурилась, будто вспоминала слова и вообще саму возможность разговаривать.

Свет проникал через фальшиво заколоченное окно и через щели в стенах, и Карина ещё отгородилась от ветра ладонью и зажгла фонарь. У неё были, оказывается, перчатки без пальцев и синяя чиркалка – проводишь по железному колёсику и высекаешь огонь.

— Это волшебная вещь?

— Нет, это зажигалка.

— Ты правда тут живёшь?