Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 15 – Елена Ядренцева

— Дрова недорого, – хмыкнула Карина, открывая дверь. – Они б ещё «валежник» написали.

— А что…

В магазине был очень грязный пол – очень гладкий и очень скользкий. И картонка у самой двери не спасала – может, кто-то думал, что вся грязь останется на ней, но так не получилось. Внутри был, кажется, деревянный прилавок, похожие Каштан видел в той книге о рынке, и деревянные полки, на которых лежал хлеб, и прозрачные полые кубы, внутри которых тоже что-то стояло и лежало: «кофе», «молоко», «йогурт»…

За прилавком стояла женщина – усталая и какая-то подтаявшая. Как будто по лицу у неё долго текли то ли слёзы, то ли весенняя грязь и дорожки так и остались. Впалые щёки, смуглое лицо, тёмные волосы собраны на затылке, и, главное, глаза – как будто она смотрела сквозь такое окно, за которым всегда шёл дождь.

— Тёть Маш, – сказала Карина, пропустив Каштана вперёд. – Тёть Маш, тёть Маш, я принесла.

— Кого? А, это ты, Карин. Что, сколько принесла-то?

Карина сунула руку в карман и протянула давешний кусочек света на раскрытой ладони.

— Не в крови? Хорошо, – женщина повертела кубик в руке и сунула куда-то под прилавок. – Сигареты есть, будешь?

— Не.

Каштан, пока они говорили, всё оглядывался. Тут продавалось мыло, и стиральный порошок, и почему-то игральные карты.

— А это кто? Новенький?

— А, не, тёть Маш, это родственник. Хлеба дашь?

— Сколько?

— Да батон. И молока, что ли.

— Пива не возьмёшь?

Карина махнула рукой.

— Так я тебе ещё должна буду?

— Ну.

— Лучше б пивом забрала.

— Да младшенький не пьёт.

— Младшенький? А чего он молчит-то?

— Он городской, отвык.

— А, – сказала женщина, как будто разом всё поняла. – А, городской. А что они, совсем не пьют там, что ли?

— Этот не пьёт.

— А, этот не пьёт.

Карина щурилась – рассматривала всякое засохшее печенье, и жёлтые коробки с надписью «шоколадное веселье», и пакетики с надписью «желатин». Женщина снова сгорбилась за прилавком – как будто у неё давно и привычно болела голова. «Ноги куриные 5 шт.». «Чулки цвет луковый».

— Рыбий жир хочешь в капсулах? Я сама пью.

— Да какой рыбий жир, тёть Маш, ну?

Карина будто чего-то ждала. Может быть, это испытание для него, Каштана? Карина не предупредила. Но ведь на то и испытания, чтобы не предупреждать. Ноги опять замёрзли. Пахло сырой рыбой. Каштан шагнул к прилавку, к женщине в её пасмурность:

— Хотите, я вам помогу? Вылечить голову. Я чувствую, что она болит. Можно? – он поднял руки, но до женщины пока не дотрагивался.

Отец тоже так делал, мог лечить руками, и вот теперь Каштан понимал, как это было, – чужая боль отдавалась в собственных висках. Тягучая, усталая, заунывная. Как будто день за днём он разделывал куриные тушки с их бледно-розовой в мурашках кожей – день за днём с хрустом раздвигал куриные ноги, день за днём, день за днём, день за днём…

— Да что ты делаешь-то?

Женщина смотрела испуганно, но ясными глазами. Встала и повторила:

— Ты чего делаешь-то? Я тебя просила? Карин, он у тебя из этих, что ли?

— Не-не-не, – Карина замотала головой, – он не из этих, вам почудилось. Городские просто странненькие. Да какой из него, вы сами посмотрите!

— Ну не знаю какой, – женщина шагнула назад, вжалась в полки с хлебом и мотала головой. – Забирай-ка что причитается да иди подобру отсюда. Иди-иди, а то щас этих позову.