Книга Мальчик и его маг, страница 33 – Елена Ядренцева

— Я тебя очень люблю.

— Посмотри, я постриглась, правда ужас?

— Влюблена в самого хорошего. Нет, не скажу в кого.

Почему-то отец ужасно хотел устроить всем нам личную жизнь. Пальцы у него в одночасье стали старческими, плохо гнущимися, будто бы грубо вылепленными, и этими пальцами — ледяными — он кое-как брал меня за руки и говорил:

— Только смотри, много ему не позволяй.

Я сжимала его пальцы своими и говорила — никогда. Ногти у меня теперь вечно были грязными, где мы с Марикой только не оказывались, но пальцы были тёплыми и гнулись. Я смотрела на отцовские и не верила, что ещё полтора года назад он мог натянуть тетиву арбалета.

Ступни у отца тоже были ледяные, и я бы растирала их день напролёт, но отец разорался, что я девочка и вообще не должна такого видеть. Тогда я и подумала: мужское платье, совсем отлично, если Марика в союзниках. Но Марика сказала: я останусь с Шандором. Я сидела, положив руки на отцовские колени, и старалась не думать слишком громко.

Пруд два дня как остался позади, но Ирвина всё ещё потряхивало. Он вцепился в руку Шандора и так и шёл и отпускал, только когда ложился спать — но Шандор лежал с ним на одном плаще, под боком. Караулили они с Марикой всегда по очереди. На стрекоз и травинки смотреть не хотелось. Шандор качал головой, ничего не говорил, когда Ирвин вырывался из утешительных объятий и тут же сам вцеплялся в руку мёртвой хваткой, но на исходе третьего дня сказал:

— Опа, кого я поймал, — и не отпустил.

Ирвин любил бороться в шутку, зная, что всё равно не выберется, если Шандор не захочет, но сейчас всерьёз попытался освободиться — и, конечно, не смог. Шандор отпустил его, чтобы тут же перехватить за плечи и сесть рядом на корточки. Марика запекала в углях рыбу, потому что они опять шли вдоль реки.

— Давай я? — спросил Шандор, когда Марика, скрестив ноги, села у костра.

— Иди, — сказала Марика, — поговори с ним уже.

О, как же Ирвин не любил, когда он для Марики становился «он». Иногда, теперь только по ночам, он слышал, как Марика и Шандор снова спорили:

— Я понимаю, что он для тебя всего лишь сын Катрин, но можно не срываться? Постараться?

— Как будто для тебя он не сын Катрин.

— Тише, разбудишь.

— Сам тише, а я больше не могу. Будь милой там, будь милой сям — ты обо мне подумал?

— Тише, он ведь не знает ничего. Не он придумывал.

— А я на него даже рявкнуть не могу.

— Ой, горюшко. А может быть, не надо рявкать?

— Меня достало в этой сказочке идти. Вон он на днях, с этим болотом — нормально вообще?

— Марика. Ему неоткуда знать, чего нужно бояться, а чего нет.

— А мне было откуда знать в мои тринадцать?

Шандор вздохнул так шумно, что Ирвин мог бы проснуться только от одного этого вздоха.

— Никто тебя не винит за твои тринадцать, кроме тебя самой, Марика, никто на всей земле. Ты не нарочно меня мучила. Ну сколько повторять? И прекрати, пожалуйста, пить эту дрянь.

— А ты знаешь, зачем я пью? Знаешь зачем? Потому что достало находиться в этом розовом сиропе, не могу больше, все эти ой, давай покажем ему мир, смотри, Ирвин, вот удочка, смотри, вот рыбка, смотри, рыбка вильнула хвостиком! Я что, такая? Почему Ирвину должно быть хорошо за счёт того, что я наизнанку выворачиваюсь?

Шандор замолк так надолго, что Ирвин решил — они с Марикой оба всё-таки уснули, и только когда он и сам чуть не заснул, Шандор ответил: