Книга Мальчик и его маг, страница 62 – Елена Ядренцева

А потом Ирвин наелся льда с корицей и свалился с простудой. Помнил, как цеплялся за чью-то шею и как над ним колыхались чьи-то волосы, но длинные, коричные, не Марики; и как ждал рук на лбу и что та же рука вольёт настойку и скажет: «Ну чего ты опять».

Но никто не приходил. Русалки ссорились, вплывали, выплывали, и блеск их хвостов резал веки. Потом Илвес сказал:

— Я понял, хватит.

И вот теперь Ирвин снова дышал воздухом, волосы — мокрые от воды, тело — от пота, и Шандор говорил:

— Ладно, я вылечу и верну его на место.

— Ты ошибся.

— Человек сам сказал, чего он хочет.

— Да человек ещё икринка, а не личность! Если б все слушали, что я там в детстве говорил, меня б тут не было.

Ирвин дышал тяжело, с присвистом. Очень хотел открыть глаза и посмотреть на Шандора, но веки словно бы распухли и слипались.

— Давай его мне, — голос у Шандора по-прежнему был не такой, чужой, тёплый, но в меру — будто Ирвин был русалкой, дриадой, одним из тех бесчисленных гостей, которым Шандор помогал советом или кровью. — Всё, всё, сейчас будет получше. Сейчас будет.

Знакомые до жилки, пахнущие хвоей и чем-то горьким руки его раздели, обтёрли, на миг прижались ко лбу, вернулись с компрессом.

— Смотри, его выжимать можно.

Вошла Марика. Ирвин сам удивлялся, как он всё это чувствовал — не открывая ни глаз, ни рта; Марика пахла потом, клевером и подвальной сыростью.

— Ты его сюда притащил? И не боишься?

— Арчибальд в мои комнаты не заходит, остальным всё равно тем более. Это временно. И я поставил все отводы глаз, какие помнил.

— Хочешь — иди домой? Я присмотрю тут.

— Ему вредно перемещаться. Илвес шёл пешком.

— Дворец тоже ему на пользу не идёт.

Когда Марика волновалась, голос у неё становился хрипловатый, глубокий, совсем взрослый. Она нажала Ирвину на нос, как делала в детстве:

— Вот дурак-то, а. Выздоравливай давай.

Ирвин хотел сказать хоть что-то, но в груди жгло и в горле жгло до слёз; острый, шершавый, разъедающий комок как будто поселился прямо в глотке. Он попытался открыть рот, но на губы легла ладонь.

— Пить? Знаю, да.

Ему обтёрли губы влажной тряпкой — раз, два, три; глотать тоже было больно, воды не чувствовалось.

— Это не землю трясёт?

— Нет, это русалочье. Воздух на воду поменял, теперь обратно, ещё простуда. Просто простудился.

Глаза слезились, и воздух царапал глотку. Потом его усадили, поднесли к губам отвар и заливали осторожно, по столовой ложке.

— Ну, ну, глотай. Вот умница, глотай.

В отваре чувствовались мёд, смола, янтарный летний день и что-то горькое, Ирвин не мог понять, что именно.

Он всё хотел сказать: «Не уходи», но колкий хрип в груди и глотке ворочался, царапался, мешал.

— Тише, тише, ребёнок. Всё в порядке. Давай подышим, тихо, будет лучше.

Ему под нос сунули, кажется, кубок с отваром, и Ирвин задышал горячим воздухом.

— Чего ты магией не собьёшь?

— А что сбивать, бронхит? Жар и так схлынет. Он этой магией за последние недели и так наелся по уши, не надо больше.

Пот по Ирвину тёк холодный, липкий; его растирали, ставили тёплые компрессы, потом Шандор всё-таки положил ему на грудь обе ладони и держал, пока они нагревались. Держал и держал, горячие, как печка.

— Тише, давай согреемся. Дыши. Вот так. Тшшш, не отдёргивайся. Ага, ещё немного.

Кто-то постучал в дверь, и Шандор, не оборачиваясь, кинул: