Книга Под градом чувств, страница 50 – Виктория Лайонесс

— Опять это бессмысленное занятие — орать в микрофон. Лучше бы брала пример со своего брата, он вот ремонтирует технику, — садится на стул, скинув пепел на грязную тарелку.

Ее сравнение с моим братом, который ни копейки им не присылает и изредка звонит, ужасно злит, но я никак не подаю вида.

— Я занимаюсь тем, что люблю и если ты забыла за счет этого бессмысленного занятия вы живете.

Год назад мать уволили с очередной работы после того, как она не вышла. За день до этого они с отцом хорошо «погуляли» с друзьями, набравшись почти до потери пульса. Неделей раньше отец тоже лишился работы, уйдя в запой. После чего мне снова пришлось отправить их обоих на принудительное лечение, и вроде бы они пока еще не сорвались. Но это всего лишь вопрос времени. О поиске новой работы для них я уже не думаю. Теперь они полностью находятся на моем обеспечении.

— Хм… — с кривой улыбкой, откидывается на спинку стула, закинув ногу на ногу. — Вообще-то, я тебя родила и вырастила, а дети должны помогать своим родителям.

Стискиваю челюсти, порываясь сказать, что выросла я в пансионате, а потом мной занималась бабушка, но со стороны зала слышится голос отца.

— Кто там пришел, Кэти?

— Твоя ненаглядная дочь! — кричит мать, закатывая глаза.

— Бланш? Дочка?

— Пап, я сейчас разложу покупки и приду! — отворачиваюсь от матери, не желая даже смотреть в ее сторону.

После того как холодильник битком набит продуктами, и коробка с одеждой и нужным для дома разложена, я иду в гостиную. Отец сидит в своем любимом кресле, держа пульт от телевизора в руках. Вокруг него царит полнейший бардак. Вещи, с мятыми пачками от снеков и пустые консервные банки разбросаны на журнальном столике, и что-то лежит под ним. Шторы плотно закрыты, и в помещении скопился ужасно затхлый запах.

— Привет, пап, — подхожу к отцу и наклонившись, целую его в небритую щеку.

— Привет, дочка, — отвлекается от экрана телевизора, на котором идет какое-то ток-шоу. — Как твои дела?

Отец — единственный человек в нашей семье, кто спрашивает, как у меня дела. Не уверена, что ему это интересно, но я стараюсь утешать тем, что хотя бы ему не все равно на меня.

— Хорошо. Нужно проветрить комнату.

— Только не открывай штор… — не успевает договорить, как я распахиваю шторы, впуская дневной свет. — Ой… закрой, Бланш, — жмурится, прикрыв глаза рукой.

— Пусть немного проветрится, и я потом закрою, — открываю все окна, и с улицы врывается свежий воздух. — Почему ты все время сидишь в темноте? Ты себе так зрение испортишь, — начинаю собирать с пола разбросанный мусор.

— Мне так нравится.

— Ты что ел только это в последние дни? — показываю на пустые упаковки в моих руках.

— Ну ты же знаешь, что заставить готовить твою мать невозможно.

— Как только уберусь в квартире, приготовлю несколько блюд, чтобы хватило на три-четыре дня.

— Я люблю твою еду, дочка, — тепло улыбается.

— А я рада готовить для тебя, пап.

— Ты только не обижайся на нас с мамой, я знаю, что мы приносим тебе только одни хлопоты, — виновато смотрит на меня глазами такого же цвета, как у меня.

— Я не обижаюсь. Все хорошо, — сжимаю его плечо и несу собранную часть мусора в ведро, стоящее на кухне.

Когда вхожу, мать сидит за столом, поедая купленный мной виноград прямо из пачки, даже не помыв его.