Книга Соседи. Книга 2, страница 182 – Катерина Драгомирова

Хрен знает, где себя теперь искать. И нужно ли вообще?

Зачем?

Хрен знает.

Нет смыслов, равно как и понимания, что он тут забыл. Точнее, понимание есть, но… Смысла нету. Он отсек себя от смысла, собственными руками перерезав пуповину. Состояние странное: мысли покончить с мучениями по-быстрому изредка мерцают в чугунной голове. Однако же нечто в нем с завидным упрямством им сопротивляется. Выпилиться охота и вместе с тем выжить охота – в очередной раз взять и выжить назло. Парадокс заключается вот в чем: для борьбы необходима внутренняя злость. Но и ее он больше в себе не чувствует. Тогда откуда?

Откуда раз от раза берется упрямое желание продолжать дышать, черт знает. Откуда тихая упертость, своенравие и строптивость? Кто кого однажды одолеет? Мир – его или он – мир? Против кого или за что ведется их с миром бесконечный поединок? Кому и что он пытается доказать, сызмальства цепляясь за жизнь всеми конечностями? Кому показывает, что голыми руками его не взять? Что никак вообще не взять?

Нет ответов. Он видел, как, принимая навязанные правила, сдавались дети. Понимал, что не от болезней и зависимостей они умирали маленькими, юными и взрослыми, а потому, что не справлялись с осознанием своей никчемности и ненужности. Тоска, ощущение собственной неполноценности, недоделанности, увечности, если не изуродованности, их сжирали, обнуляя силы на борьбу, и сейчас выжигают дотла его.

Но туда? Нет. Туда не сам. Если уж его и вынесут ножками вперед, то не потому, что он сам этого захотел. Пусть там, сверху, его как следует захотят, вот тогда он согласен. Туда – только чьей-то волей.

До стиснутых челюстей и скрежещущей эмали, искр перед глазами, тумана в голове – пусть кривой, косой, не такой, эгоцентрик, не умеет, не думает, портит, марает, гробит, во всем виноват – он не сдастся.

Пусть сорвался с рельс несущийся поезд и на месте его теперь лишь груда искореженного металла. Пусть в одну секунду пошло прахом абсолютно все, он не сдастся.

Пока Она тут.

Ее нет, но Она есть. Незримо Она рядом, где бы ни прятался от Нее, чем бы себя ни глушил. Она продолжает жить в остановившемся сердце и не дает мозгу окоченеть. Она до сих пор в мыслях, и эти мысли – единственное, что способно, пусть на ничтожные мгновения, но поднять внутри эмоции. Бледное подобие прежних, тень от них. Но они сообщают ему, что песенка пока не спета: он до сих пор торчит где-то между тем миром и этим. Еле теплый. Еще теплый.

Может, в этом все дело. Она – тут. Здесь его держит Она.

Подвеска Ее так и болтается на шее. Четырежды пробовал снять и четырежды ощущал себя обобранным до нитки, лишенным остатков сил и воли к сопротивлению. Четырежды не смог избавиться от того единственного, что у него от Нее осталось. Маленькая деревянная птица словно оберегала от погребения под покровом вечной кромешной тьмы.

Он снова Ее предал. Опять. Потому что из зеркала на него посмотрит могильщик. Потому что «на осине не растут апельсины». Потому что, если еще можно исправить хоть что-то, нужно исправить. Ей должно достаться лучшее, что за пазухой прячет жизнь. А с ним давно все ясно.

Ее нужно от себя уберечь. Обрубить канаты, пока они не оплели Ее намертво и не задушили. До сих пор не может понять, чем думал и почему не смог себя удержать. Обязан был! Должен был включить голову, но в состоянии умопомешательства мозги вышибло напрочь. Вместе с памятью. И все же… Все же факты – вещь упрямая: все его связи порваны, не было иначе, не способен он. Только боль причинять. Даже сейчас, пытаясь в кои-то веки поступить во благо и предотвратить куда более страшные разрушения, принес боль.