Книга Соседи. Книга 2, страница 245 – Катерина Драгомирова

«Господи, пожалуйста, пусть выберется!!!»

— Спасибо тебе, Юль, – выдохнула Уля. – Но я не стану тут оставаться. Видеть ее не могу. Я в наш район больше не вернусь. Подгадаю как-нибудь день, когда она будет в институте до вечера, приеду и заберу оставшиеся вещи…

— Ну, тоже понятно… – кивнула Юлька. Чувствовалось: подруга на ее стороне. – Просто уже поздно, а папа твой что-то…

Раздавшийся звонок в дверь возвестил: вот и отец.

— Я открою, – резко метнулась подруга из комнаты.

Уля не успела рта раскрыть, а Юля уже оказалась в прихожей. Спустя секунды раздался щелчок замка, все стихло, а потом послышался папин голос:

— Юля, ты?..

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Давно не виделись, – негромко ответила та. – Проходите.

— Какая красавица выросла! – с нескрываемым восхищением воскликнул папа. – А Уля где?

И от голоса этого, от понимания, что отец не бросил, что он тут и сейчас отсюда ее заберет, краны все же прорвало. Двое близких совсем рядом и друг друга помнят, а ведь сколько времени прошло. Он ведь Юльку узнал, хотя последний раз видел ее угловатой конопатой девчушкой. А Юлька помнит не только его имя, но и отчество. А сколько тепла в их голосах. Эти двое здесь, чтобы вытащить ее со дна пропасти. Чтобы спасти.

Силясь справиться с подступившей к горлу жалостью к самой себе, Уля положила на лицо подушку. Пока поток рвущегося из груди воя удавалось останавливать, теплый тарахтящий мешочек шерсти под боком забирал на себя пульсирующую боль. Но с каждой следующей секундой внутреннее давление нарастало, все же обещая скорый, неминуемый взрыв.

— Она в своей комнате… – все так же тихо пояснила Юля. – В неважном состоянии. Надежда Александровна тоже.

— Так. Юля, хотя бы ты можешь мне объяснить, что здесь случилось?

— Давайте лучше выйдем в коридор на три минуты.

Юлькины три минуты превратились в вечность. А может, и правда, разговор тот длился недолго, да только для Ульяны время застыло. Пока подруга во второй раз за день брала на себя роль переговорщика и мужественно ее несла, Уля продолжала лежать тряпичной куклой с подушкой на лице, что впитывала слезы и глушила всхлипы. И маминого появления в комнате не услышала. Лишь когда рука почувствовала касание ладони, поняла, что вновь не одна.

— Улечка, прости меня! – умоляюще прошептала мама. – Я тебя отпущу куда хочешь, с кем хочешь! Я больше никогда не скажу против твоих решений ни слова! Только прости меня, умоляю.

«Конечно не скажешь. Я не дам тебе такой возможности…»

Мамины мольбы перемежались всхлипами, слышать их было тяжело. Сердце реагировало против воли, но собственная еле переносимая боль, перелившееся через края отчаяние и страх погасили на мгновение всколыхнувшуюся в Ульяне жалость.

— Мама… Ты понимаешь, что человека убила? – глухо отозвалась она.

— У нас врачи от Бога, они его вытащат! – с жаркой убежденностью воскликнула мать. – Зоя всех уже обзвонила, она…

— Не понимаешь, – стянув с лица подушку, Уля воззрилась на маму. Пусть смотрит. Пусть читает ответ на свою просьбу в опухших глазах-щелочках, на искаженном чувством неприязненности и отторжения лице. – Ты человека убила. Словами. Моего любимого человека. За моей спиной. Убила! У него нет никого, а ты… Знать не хочу, что именно ты ему сказала. – «Я ведь тогда тебя прокляну». – Только он себя после твоих слов отовсюду вычеркнул. Никто не видел его и не слышал, больше месяца днем с фонарем не могли найти, а когда нашли… Ты вторглась в душу, о которой ничего не знаешь, прошлась по ней секирой, как только ты умеешь, и сплясала танец на костях. Ты… – очередная волна истерики уже накрывала, толчки воздуха рвали грудь, горло сипело, глаза горели, руки тряслись, но Уля все еще пыталась утихомирить зарождающийся шторм, понимая, что должна попытаться до матери донести. На прощание. – Ради меня старалась, да? Хотела уберечь? Так вот, ты меня уничтожила. И смотрела на меня все эти годы, этот месяц честными глазами. А я тринадцать лет спрашивала себя: почему?