Онлайн книга «Соседи. Книга 2»
|
22:32. От кого: Юлёк: Слушай, я сходила, позвонила в дверь, минут пять обтирала порог, но мне не открыли. Наверное, спит уже. Сосед ее вышел курить, сказал, что часа три назад с балкона видел, как домой возвращалась. Не волнуйся ты, Уль, время просто позднее уже, всем баиньки пора. А телефоны у бабушек разряжаются, они ж за этим не следят. А может, и сломался он у нее. Сама знаешь, какие у бабушек телефоны. Короче, уверена, все там нормально. Завтра после работы снова зайду, если тебе с ней связаться не удастся. На фоне убийственных, высасывающих последние капли воли и сил новостей Уля совсем забыла, что просила Юльку зайти к баб Нюре. Потому что баб Нюра не отвечает. Последний раз они разговаривали накануне, и по устоявшейся уже привычке Ульяна набрала и этим вечером по пути от метро. Набрала в восемь, в полдевятого и ближе к девяти, а результат все один: длинные гудки, слушая которые она все явственнее ощущала щекотку расшатанных нервов. Чувствуя неладное, попросила Юльку сходить проверить человека, адрес дала. Юля ответила, что как только будет у дома, зайдет. И вот… «Она же уже старенькая совсем… Боже…» Малость утешало лишь то, что баб Нюру недавно видели. Час от часу сегодня не легче. 22:33. Кому: Юлёк: Спасибо, Юль! Спокойной ночи. Пусть хотя бы у Юльки ночь будет спокойной. Завтра… Завтра… Завтра. * * * Завтра не существует. Стоять за парапетом, с высоты небоскреба вглядываясь в темные глубины быстрой реки, совсем не страшно. Вода черная, потому что небо черное – вот и все. И нечего бояться. Когда летом за прутья решетки цеплялся девятнадцатилетний пацан, у нее сердце ухало так, словно она сама была тем пацаном. Она пыталась до него достучаться, но дерущие пересохшее горло и слетающие с онемевших губ слова звучали мимо, в никуда. Как ни искала она их тогда, не выходило выразить невыразимое. Язык не справился и не смог донести до раздавленного судьбой человека ощущаемое душой. Сейчас она понимает, что для того парня ее доводы были пустым звуком. Потому что сейчас на его месте – она. Безучастно смотрит вниз. Инертная. Ей не нужны чьи бы то ни было увещевания. Ни к чему. Им не понять. Никому этого не понять. Некому больше рассказать ей о смыслах, которые однажды появятся. Это все враки, все смыслы Он забрал с собой, спрятав в кулаке под саваном. Украл вместе с жизнью. Некому объяснить про дурость и заверить, что все наладится. И обязательно вновь захочется улыбаться. Нет за спиной никого. И кольца рук нет. И торчащего из кармана брюк сливочного стаканчика. Никто не постучит в дверь. Ветер с реки обдувает лицо, но кожа не ощущает холода. Ульяна вообще ничего не ощущает. В принципе. Река зовет. Верхушки пронзающих тяжелые тучи вековых елей, качаясь, шепчут заклинания. Раньше здесь тянулась к небу молодая березовая роща. Будь проклята та гадалка. Проклята! Больничные стены – белые и безучастные к чужой беде. Видела их. Они сливаются с крахмальными простынями и бледными лицами, с прозрачными пакетами капельниц и тубами шприцов. А беда стоит аммиачным туманом в коридорах и палатах. Вдыхала ее и выдыхала. И не пробовала заглянуть под опущенные ресницы тех, кто в тот момент находился с ним рядом, они сделали все, что могли, она знает. Он все, что мог, делать не захотел. Посчитал, что хватит с него, наверное. «Достаточно», – наверное, так он и подумал. Да. Не нашел повода бороться, бабушка Нюра ошиблась. Ошиблась и сейчас, когда пришла сказать, что все обязательно будет хорошо… Хромом блестят и грохочут каталки, голые ветви скрежещут по стеклам и отбрасывают на пол тени. Не торопится кончиться затяжной снегопад. Ее мольбы не услышали, а она в отместку не услышала фраз о соболезнованиях. Пустые формальности, ничего личного. |