Книга Соседи. Книга 1, страница 162 – Катерина Драгомирова

«Ну и врушка ты, Ильина».

Кое-как наскребя в себе храбрости взглянуть на Юльку, Уля развернулась и изобразила на губах подобие улыбки. Улыбка задумывалась уверенной и безмятежной, но… вышло, что вышло.

«Ну и врушка ты, Ильина», – прочитала она в глазах напротив.

— Как тогда до дома добрались? – елейным голоском поинтересовалась Новицкая. – Ты не рассказала.

— Когда? – эхом отозвалась Уля, втайне мечтая дать сейчас от Юльки деру, взять разбег на помосте и сигануть в воду. Ей нужно остудить голову – раз. Новицкая не сразу ее догонит – два.

— Когда-когда? После клуба, – закатила глаза Юлька. «Очевидно же, о чем я тебя спрашиваю, дурочкой мне тут не прикидывайся!» – вот так этот красноречивый намек стоило трактовать.

— М-м-м, Вадим вызвал себе такси, а мы поехали на метро, – вновь отворачиваясь в сторону причала с лодочками и ощущая, как внезапное смущение проступает краской на щеках, негромко ответила Ульяна.

В памяти тут же всплыла картинка: следующая – конечная. Пустой вагон, они с Егором сидят друг напротив друга, зеркаля позы. Оба – с откинутыми назад головами и закрытыми глазами, а у него еще и наушники-затычки в ушах. Сквозь прикрытые ресницы она исподтишка рассматривает умиротворенное лицо, и на душе безмятежность и тишина, так и надо. Метро Уля сама и предложила, предположив, что ее, такую мокрую, ни один таксист к себе в салон не посадит, а он не стал возражать, признав, что уже тысячу лет туда не спускался. Они едут смешные семь остановок по прямой, три прошли пешком, пока гуляли. Уля смотрит из-под прикрытых ресниц на чужие длинные ресницы и думает – прекрасно помнит: «Жаль будить». Но стоит диктору объявить конечную и пригрозить административной ответственностью за нахождение в вагоне поезда, следующего в депо, как глаза напротив распахиваются и чуть подернутый сном взгляд упирается прямо в нее.

— И как… доехали? – никак не хотела униматься Юлька.

— Чудесно. В уютном молчании, – честно ответила Ульяна. Сил ворочать языками тогда уже и впрямь ни у кого не нашлось.

И вроде надо бы еще что-то к озвученному добавить… да не хотелось. Вот не хотелось! Под сканирующим взглядом Новицкой она чувствовала себя словно на минном поле. В нем сплошь вопросы, на которые у нее нет ответов. Признаешься в чем – выслушаешь охи-вздохи и поток хоть и мягких, но предупреждений. Будто мамы ей мало… И вообще – противозаконно так смотреть!

Юлька быстро обернулась через плечо, словно желая убедиться, что лишние уши не услышат, и продолжила свой допрос.

— Ну и что ты думаешь? Налаживается общение? Ты рада?

— Ох, Юль… – если бы Уля могла хотя бы себе объяснить собственные эмоции, хоть что-то себе объяснить. Смятение – вот то чувство, с которым она живет уже больше месяца. Все нарастающее и нарастающее, достигающее апогея смятение. – Да, налаживается. Да, рада.

Коротко. Зато честно.

— Если ты действительно рада, то тогда и я… рада, – принимая ответ, кивнула себе Юля. – Признаю, даже мне показалось, что шансы наладить его у вас есть, а ты мой скептический настрой знаешь.

Уля озадаченно покосилась в ее сторону. Звучали Юлины тезисы как капитуляция. Как: «Я умываю руки». Как: «Черт с тобой, я сдаюсь». Что за нафиг?

— Ты не злишься? – уточнила Ульяна осторожно, мысленно жмурясь и морально готовясь расставить все точки в вопросе отношения Юльки к Егору. Потому что невозможно! Продолжать ломать себе мозг, пытаясь предугадать реакции подруги, когда тебе в твоих догадках даже опереться не на что, когда из беспочвенных догадки эти превращаются в обоснованные, а потом назад в беспочвенные с частотой пять раз в двадцать минут, – это форменное издевательство!