Книга Соседи. Книга 1, страница 269 – Катерина Драгомирова

Не проверял.

Они были табором: такие же чумазые, дикие, тощие оборвыши, выживающие на сваренной на воде каше и картошке. С утра до ночи каша и картошка. В драных разваливающихся ботинках, заношенном тряпье не по размеру. Под пожранными молью дырявыми пледами. Чем богаты, тем и рады, нечего нос воротить. Черноглазые, синеглазые, зеленоглазые, с глазами цвета охры. Люди их боялись, избегали на них смотреть. Оберегая себя от неприятных мыслей, упрямо делали вид, что их не существует. Кочевники, у них не было дома: только осядешь в одном месте, привыкнешь к заведенным устоям – снимайся, меняй, начинай все заново, бейся за право на жизнь. Цыганята, башкиры, татары, русские – полный набор. Курили поголовно.

Криминал, пьянство, жестокость, равнодушие семьи или ее отсутствие. Истории у всех разные, а итог один: они вместе. В словах «батор» и «табор» совпадают буквы. Им нравилось называть себя батором, а он не понимал почему. Они же табор. И на каждом из них стоит клеймо. Как на рогатом скоте.

Они. Все они отличались полутонами, степенью искореженности. Каждый был поломан чуть иначе, чем его собрат. Самое страшное, что, по сравнению с увечьями психики, полученные на этих кругах ада увечья физические – просто не стоящая внимания мура. Самое страшное, что в прямом смысле все зависело от стечения обстоятельств, от того, когда, как именно, в каких точках оказалась приложена внешняя сила, но при этом в своей «нетаковости» каждый винил и винит себя. От ощущения никчемности не избавиться, как ни пытайся.

Так уж вышло, что Егор прошел все три первых круга: дважды снимался с места и начинал с нуля. А потом – опять, снова сначала. Мать с отцом отдали все, чтобы выдрать его из когтистых лап определившейся судьбы. От всего отказались.

Первый круг отложился физической болью, «пониманием» на уровне неудовлетворенных базовых инстинктов, сначала собственным, а затем и чужим надрывным ревом в ушах.

Второй отложился попервой смазанными, как через мутное стекло, а затем все более яркими, надежно врезавшимися в детскую память картинками. Отложился адаптацией ко всем видам боли, возникновением в голове примитивной логической цепочки и постепенным осознанием: он какой-то не такой, порченый, а значит, недостоин их любви. Отложился ложными надеждами – поначалу сладкими, трепетными, отчаянными, потом постепенно угасающими и наконец похороненными. Отложился все громче звучавшим шепотом интуиции.

Третий… Третий отложился в нем намертво – окончательным пониманием. Борьбой за ступеньку на их иерархической лестнице. Согласием с мыслью, что портит чужие жизни. Надежно вросшим в душу чувством вины. Смирением.

С собой. Но не с ними.

Все три отложились на подкорке затхлым запахом старой одежды и склизких, прогнивших половых тряпок, скрежетом ветхих половиц и пробирающим до костей холодом.

Так вот: так уж вышло, что в их баторе Егор единственный прошел все три первых круга. По крайней мере, ни один из оказавшихся на втором и третьем ни разу не признал, что видел первый. В этом заключалось основное отличие между ним и ими: остальные угодили в табор, обладая бесценным знанием, которого он был лишен. В них успели заложить программу, они успели почувствовать, что такое любовь. И, возможно, потому так тяжело приживались в пока чужом для них мире. А в него, вестимо, не успели – по крайней мере, сам он ничего об этом не помнит, хоть тот старичок и утверждал обратное. Но и он яростно отторгал свой мир – на уровне подсознания. Не желал признавать себя порождением и частью системы. Наотрез отказывался погибать в ее жерновах.