Книга Соседи. Книга 1, страница 52 – Катерина Драгомирова

— К Егору мы с Вадимом пошли при маме, она же дома была – все видела. И сегодня она мне выпотрошила за это мозг. Вадим же с Егором дружит, это плохо, подобное тянется к подобному, значит, ничего хорошего от Вадима ждать не приходится, а сосед наш – конченый человек, и она не хочет, чтобы я с ним общалась, потому что он будет дурно на меня влиять. Как-то так, – пытаясь воспроизвести мамину логическую нить, выпалила Ульяна на одном дыхании. – Я как услышала это после вчерашнего, после бессонницы сегодняшней – все. Меня со стула подкинуло! Накидала в пиалу сырников, чуть дверь ему не выломала, сунула эти сырники и свалила. Хотела до мамы посыл донести.

— Донесла?

Уля растерянно пожала плечами.

— Не знаю. Знаешь, вроде и донесла. За некоторые слова я сейчас себя уже ненавижу, они звучали жестоко, но я как в воздухе нуждалась в том, чтобы меня услышали. А как дальше пойдет – без понятия. Но я все еще в шоке. Мне всегда казалось, что она искренне за людей переживает, всегда думала: «Ну да, не подарочек у нас сосед, не повезло, но ты-то все равно его любишь, мама, я же вижу, потому и терпишь». А сегодня почудилось, что все это – лицемерие, попытки казаться лучше, чем она есть, что ни черта я не вижу, как оно на самом-то деле, что слепая. Она потом плакала и клялась, что я неправильно ее поняла, что она и впрямь до сих пор места себе не находит, и корит себя, и как-то помочь хочет, только не понимает уже давно, как именно. Но… Юлька, я же сегодня все своими ушами слышала. Как мне теперь ей верить?

— В чужую голову не залезешь, так что никак, – эхом отозвалась подруга. Время шло, рассказ тек, а она становилась все задумчивее и задумчивее. – Своими мозгами живи.

«Легко сказать…»

— Я пытаюсь! Но сейчас там такая каша, – Уля тяжело вздохнула. – Я никак не могу понять, чего во мне больше: собственного мнения или ее мнения. Откуда все эти убеждения взялись вообще в моей голове.

— По-моему, ты сама на этот вопрос уже ответила: от мамы, – смешно поджав губы, предположила Юлька. – Она для тебя всю жизнь была истиной в последней инстанции.

— Ни фига, – покачала головой Ульяна. Проще всего назначить виноватого, а самой остаться в белом пальто. Смотреть на себя под иным углом оказалось неприятно и больно. Как Том и сказал: страшно, выбравшись из кокона, сотканного из устоявшихся убеждений, обнаружить другую правду. – Теперь мне кажется, началось все задолго до того, как мама включила эту свою волынку про «Горе луковое. В кого он превратился?». В подростковом возрасте еще злость какая-то поднялась, про меня ведь забыли. А когда лютый треш пошел, я же даже чуть ли не обрадовалась, потому что его поведение стало прекрасным оправданием моему отношению. Я себя тогда почувствовала выше, мы как будто поменялись местами: я стала взрослой, а он – ребенком. Смотрела на его беспечную физиономию и думала о том, что я такой никогда не буду. Никогда! Что бы мне жизнь ни уготовила. И мама еще со своими причитаниями добавляла. А сейчас я себя больше не понимаю, перестала понимать. Где мое, где чужое, где главное, где второстепенное, где корень, где гниль, что еще живо, а что давно мертво, какие эмоции справедливы, а какие нет. Ни-че-го. Полный раздрай внутри.

Юлька как-то приуныла. Кажется, Ульяна за всю свою жизнь не вываливала на нее столько, сколько вывалила за минувшие сорок минут. Грузанула по полной программе, а несказанного еще столько осталось. Ничего – о Вадиме, о прогулке этой, ничего о том, как Егор живет, а ведь ей интересно, по лицу видно. Все, что связано с Егором, всегда было и будет ей интересно, пусть и не пытается она ничего с ним ловить.