Книга Минута до Бруклина, страница 103 – Марк Алонский

(Ева, пока!)

* * *

Прослушать саундтрек:https://clck.ru/3R7yrG

В ночь перед концертом, с пятнадцатое на шестнадцатое сентября, Ник и я проговорили почти до утра. Я нервничал всю неделю, и нервяк передался брату. Мы обсуждали светлое будущее, которое непременно наступит после концерта, но не обсуждали само выступление. Все темы огибали завтрашний выход на сцену, как ручей обтекает здоровенный булыжник.

Когда Ник все-таки задремал, я вылез из постели, захватил с собой гитару и поднялся на чердак. Медленно занимался рассвет, но на чердаке еще было очень темно, я передвигался на ощупь, роняя стопки книг.

Здесь меня окончательно поглотила тревога и та необъяснимая тоска, что идет по жизни за мной след в след.

Я сел у окна, положив гитару на колени. По рукам побежали мурашки от прохладного ночного воздуха и собственных ощущений. Мне казалось, что внутри меня что-то воет, невыразимо тоскливо, как дикий зверь, обнаруживший своего убитого детеныша.

Я так долго повторял всем, что завтрашний концерт станет новым уровнем, что сейчас робел перед его иллюзорными масштабами. Я внушал самому себе, что это выступление каким-то образом станет моим шагом к Еве, и теперь меня трясло, как трясло бы перед реальной встречей с ней после такой долгой разлуки.

Я заиграл.

Что-то тонкое, простое и печальное. Две струны, семь нот, неизмеримая тоска.

А потом на эту незамысловатую мелодию сами по себе легли такие же глупые рифмы.

Я запел себе под нос полушепотом:

— Каждый знал, что будет дальше, я кричал, охрип от фальши, я узнал, что лишь для боли — нет предела, нет закона…

Горло сдавило, я закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Шепот стал яростей и отчаяннее.

— Я упал лицом в асфальт — с земли на небо, оттуда в грязь. Все слова — страшнейшее оружие, превратили меня во что-то ненужное…

Я уже знал всю песню, она родилась в голове целиком. Ее нужно было просто произнести вслух, чтобы она стала частью момента и чердака, чтобы она случилась здесь и сейчас.

Как хорошо, что парочку нот так легко сыграть с закрытыми глазами.

— А я смотрел в глаза, — пауза, — не зная, что сказать, — еще, — внутри бушевала гроза, а я…

(давай, скажи это)

— Смог выдавить только «Пока!»

Я повторил эту строчку трижды, чтобы сделать себе еще больнее. Клянусь, я ощущал, как каждая спетая буква оставляет кровавые отметины где-то внутри. Сейчас в этой банальщине была вся моя печаль, вся тоска и летний Бруклин в ЕЕ волосах.

Когда я открыл глаза, на чердаке стало совсем светло. Я нашел какой-то черновик в клетку, записал в него песню и разорвал все страницы, как только закончил.

Инструменты мы уложили час назад. Отвезти нас на выступление вызвался Джим. Тот самый Джим, на том самом красном «Фольксвагене».

Я видел, что Аарон тоже волнуется, несмотря на его огромный опыт выступлений. Он курил вдвое больше, а когда снаружи послышался шум работающего двигателя «Фольца», бросил окурок на пол гаража и затушил ногой, чего не позволял раньше вообще никому.

Джим пожал нам руки, мы с Ником втиснулись на заднее сиденье вместе с гитарами. Аарон сел спереди. Запах старого салона перенес меня в февраль. В ту неконтролируемую страсть, единственный раз одолевшую меня и хлынувшую наружу.

Наверное, красный «Фольксваген» в день выступления был знаком, символом завершения цикла, от одного ключевого события и до другого. Сегодняшний вечер должен был изменить все.