Книга Рыцарь и мотылек, страница 176 – Рейчел Гиллиг

Молоток и резец у меня в ладонях налились неподъемной тяжестью.

Нетопырь рассказывал дальше, безразлично глядя вперед и повторяя историю матушки:

— Так мы стали зодчими Траума. Мы заботились о холме, о роднике на нем – самой необычной и сильной магии из всех. С его помощью я могла возвращать мертвое к жизни, но также могла повелевать снами. Ты знал это, Бартоломью? Нет. Конечно, ты ничего не знал. Ты никогда не был настолько смышленым. Ты, мой маленький подкидыш, мой безупречный Провидец, лежал в роднике, а я держала тебя под водой, пока ты не лишался чувств. Я могла наслать тебе любой сон, какой пожелаю. Я показывала тебе жуткие поселения, каменные реликвии, знаки. Их нарекли знамениями, и в водах того родника на нашем холме родилась вера. На холме возвели собор, и ты, с губами в крови, крошечный словно букашка, прокрался через притвор в неф, затем по проходу. Там у алтаря из-под древнего камня бил родник, ты упал в него. Поднял взгляд на окно-розетку, и свет поцелуем коснулся цветного стекла. Твоим даром стало послушание. Ты оглашал имена богов и их знамения. Тогда ты научился грезить… И тонуть.

Нетопырь вздохнул.

— Но потом ты перестал слушаться меня, Бартоломью. Перестал быть моим безупречным Провидцем. Ты больше не хотел ни грезить, ни говорить о Вещих богах, ведь ты сам помог их создать, а потому не полностью уверовал в их природу. Ты больше не желал рассказывать ложную историю, даже когда я настаивала, что это необходимо. Но поселения Траума стали Королевством Каменного родника, а королевству всегда требуется вера. Мне постоянно приходилось присматривать за тобой, как за ребенком. А когда и это перестало помогать… я изменила тебя.

Голос нетопыря стал суровым. Он закрыл глаза, изображая матушку.

— Ложись в родник, Бартоломью. Какие знамения ты видишь, Бартоломью? Говори правильно, Бартоломью. Не плачь, сдерживай рвоту, Бартоломью. Боль не важна, Бартоломью. Никогда не жалуйся, Бартоломью. Перестань напевать, Бартоломью. Глотай кровь, Бартоломью. Был бы ты девочкой, Бартоломью… Скоро я заменю тебя, Бартоломью. Я забуду и сотру тебя, Бартоломью. Бартоломью. Бартоломью. Бартоломью…

Его плечи задрожали, он протяжно, скорбно всхлипнул. А потом распахнул веки, посмотрел мне в глаза, и я поняла: теперь будет говорить он сам, а не матушка.

— Она заперла меня в хижине без окон. Лишила родниковой воды, потому что вознамерилась уморить голодом. Не знаю, как долго мое тело ломалось и менялось… Наверняка долго. Должно быть, я обеспамятел от боли. Я голодал, но не умер, просто превратился в камень. Стал горгульей. Грозным стражем у врат Ашлина. И внезапно она опять ко мне подобрела. Я вновь стал полезен. В конце концов… мечи и доспехи – ничто перед камнем.

— Ох, горгулья. – Я бросилась к нему, грохоча броней, и крепко обняла.

Он печально всхлипнул, уткнувшись мне в плечо.

— Она велела мне искать других брошенных детей. Теперь уже девочек, ведь я так ее разочаровал. Я обыскивал сточные канавы Шехта, Ярмарку Коулсона, Звенящий Лес и приносил найденышей на холм, где она лила им в рот родниковую воду и уговаривала вернуться к жизни. Повязывала шелком их глаза и уверяла, что они необычные. Особенные. Иные. Они грезили в ее соборе, будто сны навевал источник, и история Вещих богов продолжалась. А потом, каждые десять лет, сновидицы исчезали, и приходилось искать новых детей. Но тех, которые ей нравились больше всего, тех, кому она доверяла свой молоток и резец, – самых послушных – она всегда запирала, чтобы сделать из них горгулий.