Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 31 – Оксана Северина

Мы молчим, думая о своем. Я вспоминаю прошлое, которое безвозвратно ушло вместе с кофе. Казалось бы — мелочь. Разве кто-нибудь мог предположить, что этот повсеместный напиток исчезнет, а вместе с ним и целая эпоха привычных вещей, которым останется место лишь в воспоминаниях тех, кто уцелел.

О чем думает парень с жутким именем Кракен? Какие воспоминания затуманили поволокой его взгляд и надели непроницаемую маску на его лицо? О том, как он, сыпля дурацкими шуточками, варил кому-то важному свой крышесносный кофе? И не было еще огнестрельных ранений в его груди, а только девушки, что мило портили этот крышесносный кофе молоком? Эти счастливые, но безвозвратно ушедшие моменты он сейчас перебирает в памяти?

Не хочу знать. Не имеет значения.

О чем думаю я? У меня нет сентиментальных историй, связанных с кофе. Он ассоциируется у меня с катастрофой. Мы всем коллективом работали, держась исключительно на содержимом кофеварки. Кажется, тогда я этого кофе напилась на всю жизнь, сколько бы ее у меня ни осталось.

Скучаю ли я по тем временам? Когда душевная боль от потери близких была свежа и так невыносима, что только беспросветная работа на износ чуть-чуть отодвигала ее на второй план. Нет, не скучаю. И тяги к кофе не испытываю. Вообще.

Я вдруг понимаю, что сыта. Глаза осоловело слипаются, конечности и живот наливаются приятной тяжестью. Дырки от пуль в смуглом молодом теле, девушки с молоком, бесконечный стук кружек у больничной кофеварки — обрывки образов и мыслей хороводом крутятся в голове, но я уже не могу ухватить ни одну из них.

— Кажется, нам нужно отдохнуть, Детка. Не знаю, как ты, а я устал, — говорит Кракен.

И на этот раз я с ним полностью согласна.

Кракен возвращается к картонке, обернутой в одноразовую простыню — нашей импровизированной постели. Пару секунд вертит в руках упаковку подгузников, служившую ему прежде подушкой, и с гримасой отвращения забрасывает ее куда-то в глубину руин. Потом укладывается и некоторое время разглядывает застывшую меня, улыбается и похлопывает себя по плечу:

— Так ты идешь или собираешься оставшиеся дни провести там, а, Детка? Я, конечно, могу понять твои невинные чувства, но не переживай, пока я для тебя совершенно безопасен, — ухмыляется Кракен. — Да иди уже, блин, трусиха. Или ты просто брезгуешь полежать рядом со мной? Может быть, тебе нужно свидетельство о браке? Или письмо с гарантиями? Так это тебя ни к чему не обязывает. Вопрос удобства и восстановления сил. Ну сама подумай…

«Дурак!» — вертится на языке, но вслух зачем-то произношу:

— Я не трусиха!

И тут же жалею, что снова втягиваюсь в скользкий разговор.

Кракен осторожно, чтобы не потревожить свои только-только поджившие раны, смеется:

— Круто, Детка! То, что ты не трусиха, вселяет надежду!

«Дурак-дурак-дурак!» Мне хочется поставить его на место, но я лишь хмурюсь и скромно устаиваюсь на картонке рядом с Кракеном, аккуратно положив голову ему на плечо и вытянувшись в струнку.

Я не ханжа, просто Кракен прав: я девственница и не знаю, как вести себя в таких ситуациях.

Лешка — мой то ли парень, то ли нет — лишь случайно прикасался ко мне, забирая рюкзак с учебниками или помогая выбраться в пышном платье из автомобиля перед школьным выпускным. Единственным мужчиной, который находился в таком тесном контакте со мной, был мой папа, но это ведь не считается? Ни папа, ни мимолетные прикосновения Лешки Рыкова не вызывали во мне тех эмоций, какие вызывает близость этого грубого, вульгарного Кракена.