Книга Рабыня, страница 97 – Юлия Белова

Анна едва заметно улыбнулась, но улыбка та была печальной. В ней не было ни намёка на веселость.

— Моё полное имя — Трианна Катрина Аурелия Рейвандж, принцесса Иррильская.

Брови Нины взлетели вверх — в её глазах вспыхнул миг искреннего изумления. Но оно тут же погасло, едва успев проявиться. За годы жизни в гареме она слышала истории куда более страшные, куда более невероятные. Порой до неё долетали шёпоты о прошлом этого места — будто бы когда‑то среди наложниц скрывалась сама императрица, правительница давно забытой империи. Эти слухи витали в воздухе, как призраки, не имея ни начала, ни конца.

В полумраке комнаты, куда едва пробивался свет сквозь резные ставни, Анна сидела, обхватив колени руками, словно пытаясь удержать внутри себя то, что рвалось наружу. Нина опустилась рядом, не говоря ни слова — она знала: сейчас важны не слова, а тишина, в которой можно услышать шёпот израненной души.

Когда слова, долгие время запертые в самой глубине души, наконец вырвались наружу, Анна ощутила странную, почти пугающую пустоту. Словно из прорванной плотины хлынули воды — и вот уже нет преграды, нет стены, за которой она пряталась столько времени.

Сначала было страшно. Каждое предложение давалось с трудом, будто она выламывала его из себя. Голос дрожал, срывался, то затихал до шёпота, то вдруг становился резким, чужим. Она боялась посмотреть на Нину — боялась увидеть в её глазах жалость или ужас. Боялась, что подруга отшатнётся, не сумев вынести тяжести её правды.

Но когда первые признания были сделаны, когда самые страшные детали обрели форму слов, пришло неожиданное чувство — освобождение. Словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся с места. Она всё ещё чувствовала его вес, но теперь знала: он не раздавит её.

Вместе с облегчением пришла боль — острая, живая, которую она так долго загоняла вглубь. Слезы, которых она не позволяла себе, текли по щекам, оставляя холодные дорожки. Но это были не слёзы отчаяния — это были слёзы очищения.

В душе разверзлась пропасть — та самая, которую она старательно засыпала песком забвения. Теперь песок осыпался, обнажив зияющую пустоту, но в этой пустоте впервые за долгие годы забрезжил свет. Не надежда — ещё нет. Но возможность надежды.

Она вдруг осознала, насколько одинокой была. Как тщательно выстраивала стены вокруг себя, боясь, что кто‑то увидит её слабость, её раны. И вот теперь, рассказав всё, она почувствовала связь — хрупкую, но настоящую — с человеком, который не отвернулся, не осудил, а просто был рядом.

Когда последние слова были сказаны, Анна ощутила усталость — не ту изматывающую, гнетущую усталость, которая преследовала её, а чистую, почти блаженную истому. Как после долгого, тяжёлого пути, когда наконец видишь впереди огонь дома.

Тишина опустилась на комнату, тяжёлая и густая, словно ночной туман, окутавший всё вокруг. Анна молчала, заново переживая каждый миг той страшной истории. Нина тоже не произносила ни слова — она пыталась осмыслить услышанное, впитать в себя чужую боль, не отшатнувшись.

Наконец, словно преодолев невидимую преграду, Нина заговорила:

— Знаешь, нечто такое я и предполагала. Теперь мне хотя бы ясно, почему ты захотела связать меня клятвой. Боишься, что если твоя тайна раскроется, это сможет навредить твоему королевству?