Книга Повелительница, страница 68 – Юлия Белова

Но старик, к сожалению, не до конца понимал: Анна могла принести страдания и другими способами — более изощрёнными, более медленными, более болезненными. Она умела ранить не мечом, а словом, не ядом, а молчанием, не кандалами, а милостью, от которой становилось ещё больнее.

Когда за стариком закрылась дверь, Анна вдруг рассмеялась. Запрокинув голову, она хохотала до слёз — громко, почти истерично, так, что смех эхом отражался от стен кабинета. Этот звук привлёк внимание даже Чоксо, стоявшего на страже у дверей. Вакхалиец приоткрыл дверь и заглянул внутрь, вопросительно глядя на смеющуюся Повелительницу. Его тёмные глаза расширились от удивления — он редко видел Анну такой.

А Анна не могла остановиться. В самых смелых снах она не могла представить, что однажды отец её любовника будет умолять её «не мучить сыночку». Но отчего‑то во рту появилась такая горечь, будто она проглотила пепел. Смех постепенно затихал, сменяясь тяжёлой пустотой.

Уронив голову на руки, Анна перестала смеяться. Тишина, наступившая после взрыва эмоций, показалась ещё более гнетущей.

— Чоксо, — позвала она, даже не сомневаясь, что он услышит её. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — У Сайса появилась крыса. Разберись.

Ту ночь она провела одна. Сославшись на усталость и плохое самочувствие, Анна отправила Джарефа назад. И дело было не в угрозах его отца — над этими словами она действительно хотела смеяться. Нет, конечно… Но всегда есть это пресловутое «но». Оно таилось где‑то глубоко внутри — в том уголке души, который она так старательно прятала даже от самой себя. В нём жила мысль: а что, если старик прав? Что, если она действительно играет с чувствами молодого человека, не давая взамен ничего, кроме ночей, которые утром превращаются в пепел?

Анна закрыла глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Но они, словно тени, уже проникли в сознание и теперь ждали своего часа.

* * *

Джареф всё отчётливее ощущал, как его госпожа отдаляется — словно между ними постепенно возводилась невидимая стена, кирпич за кирпичом. Она никогда не принадлежала ему целиком — он знал это с самого начала и принял как данность. Даже той малой толики внимания, которой она изредка одаривала его, хватало, чтобы сердце наполнялось теплом, а душа парила над дворцовой суетой. Но в последнее время он не получал даже этого.

Их совместные ночи прекратились — без объяснений, без намёков. Анна всё чаще ссылалась на занятость: срочные доклады, неотложные встречи, важные переговоры. Она отсылала его даже днём — коротко, почти рассеянно, с улыбкой, которая больше не достигала глаз. Джареф пытался поймать момент, остаться с ней наедине: поджидал у дверей кабинета, ловил взгляды в толпе придворных, искал встречи в переходах дворца. Но всё напрасно.

Он понимал, что времена действительно тяжёлые: угрозы с границ, проблемы с поставками, заговоры и интриги. Но даже в самые мрачные дни Анна, если хотела, находила хотя бы минутку — короткий разговор, лёгкий жест, едва заметную улыбку. Что же изменилось теперь? Что отдалило её от него? В груди поселилась тупая, ноющая боль — не обида, а тревога, неясное предчувствие чего‑то неизбежного.

Молодой министр Коэф бросал на неё пытливые взгляды — то украдкой, то почти открыто, надеясь поймать ответный взгляд. Но Анна не обращала на них никакого внимания. Она знала, что он всё это время ищет с ней встречи наедине, и в глубине души понимала: нужно по‑хорошему с ним поговорить, всё объяснить. Избегая проблемы, она не заставит её исчезнуть сама собой — эта мысль терзала её, но каждый раз, когда она решалась заговорить, слова застревали в горле, словно кто‑то зажимал ей рот невидимой рукой.