Книга Избранная, страница 161 – Юлия Белова

Только одно имело значение.

Её сын вернулся.

Целые сутки она не находила себе места. Сердце матери — как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Мысли о том, что он испытывает, о боли, которую ему приходится терпеть… Они рвали её изнутри.

Серая хворь.

Страшная, беспощадная. Болезнь, которая косила целые деревни, оставляя после себя лишь пепел и могилы. И теперь — её сын. Её Одаш.

Вбежав в покои Повелителя, Айдан замерла на пороге.

Здесь были все: Анна — прямая, как клинок, с лицом, скрытым за маской спокойствия; советник Анаташ — сдержанный, но с тревогой в глазах; люди Анны — молчаливые тени, всегда готовые к действию; генерал Ардэн Тадж — его фигура, мощная и несокрушимая, словно скала, но в глазах — тень бессилия.

Двери в спальню были плотно закрыты. Но одного взгляда на присутствующих было достаточно, чтобы понять: дела плохи.

— Махирад Айдан, вам лучше присесть, — голос Анны звучал мягко, но твёрдо.

Не дожидаясь ответа, она сама подвела женщину к креслу.

— Что с моим сыном? — в голосе Айдан — надрыв, боль, мольба.

— Сейчас с ним лекарь. С минуты на минуту он выйдет и всё объяснит, — Анна не стала скрывать правду. Не было смысла.

Айдан поверила.

Крепко сжала руку невестки — так, будто это была последняя опора в мире, который рушился вокруг неё.

И стала ждать.

Десять минут растянулись в вечность.

Каждый удар сердца — как молот. Каждый вздох — как крик.

Наконец дверь спальни приоткрылась.

Лекарь вышел.

Его лицо — бледное, измученное — говорило больше, чем слова. Он обвёл присутствующих взглядом, задержался на Айдан… и опустил глаза.

— Не молчите! — голос Айдан прорвал тишину, как лезвие.

— Прошу прощения, махирад, — лекарь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала вся тяжесть мира. — У меня нет радостных вестей.

Он сделал паузу, словно пытаясь найти силы для следующего удара.

— Это действительно серая хворь. Болезнь прогрессирует. И мы не в силах её остановить.

Айдан закрыла глаза.

Дыхание вырвалось со свистящим хрипом, будто воздух царапал горло изнутри. По щекам — беззвучно, неудержимо — катились слёзы. Они не были похожи на те робкие капли, что появляются от лёгкой грусти. Эти слёзы — тяжёлые, солёные, пропитанные отчаянием — оставляли на коже влажные дорожки, словно следы от невидимых когтей.

В комнате повисла тишина — густая, давящая, как туман над болотом. Никто не решался заговорить. Никто не смел нарушить этот миг, когда сама судьба, казалось, замерла в ожидании.

— Сколько? — голос Анны прозвучал резко, но в нём не было ни капли жестокости. Лишь холодная, выверенная необходимость.

Вопрос, который висел в воздухе, но который никто не осмеливался произнести вслух.

Лекарь медленно поднял глаза. В его взгляде — не просто усталость. В нём читалась обречённость человека, который знает: дальше — только тьма.

— Два или три дня, — произнёс он, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне.

Тишина.

Ещё тяжелее. Ещё гуще.

— Его можно увидеть? — Анна не отступала. Её голос оставался ровным, но в глубине глаз плескалась буря.

— Можно. Но он находится без сознания, — лекарь опустил взгляд, будто стыдясь того, что вынужден говорить.

— Разве это не опасно? — в разговор вклинилась Ферухе, её голос дрожал, но она старалась держаться.